Книга: Юг! История последней экспедиции Шеклтона 1914-1917 годов

ГЛАВА IX. ПУТЕШЕСТВИЕ НА ЛОДКЕ

<<< Назад
Вперед >>>

ГЛАВА IX. ПУТЕШЕСТВИЕ НА ЛОДКЕ

Усилившееся волнение моря вынудило нас перетащить лодки повыше. Это была задача для всех, и после ударной работы мы вытащили лодки в безопасное место среди скал и фалинями занайтовили их за большие валуны. Затем я обсудил с Уайлдом и Уорсли шансы достигнуть Южной Джорджии, прежде чем зима скуёт окружающее нас море. Для спасения экспедиции нужно было что-то предпринимать. Выпавшие лишения и внешняя среда оставили свой неизгладимый след на партии, здоровье и душевное состояние нескольких человек вызывали моё серьёзное беспокойство. Ноги Блэкбороу, которые были обморожены в переходе на лодке, находились в плохом состоянии и оба доктора опасались, что будет необходима операция. Они сказали мне, что если в обозримом будущем не наступит улучшения, то пальцы придётся ампутировать. Также жизненно важным был вопрос продовольствия. У нас осталось десять упаковок сухпайков в расщелине скалы на нашей первой стоянке на острове. Ревизия оставшихся припасов показала, что их хватит на пять недель. Эти пайки можно было растянуть на три месяца, сократив при этом суточную норму и частично восполняя их тюленями и морскими слонами. Но я не мог с полной уверенностью рассчитывать на мясо и жир животных, пляж опустел, на носу была зима. Сейчас эти наши припасы состояли из трёх тюленей и двух шкур (с жиром). Мы главным образом завесили от жира для топлива и, после предварительного обзора ситуации, я решил, что партия должна быть ограничена одним горячем питанием в сутки.

Я пришёл к выводу, что с целью спасения экспедиции было необходимо путешествие на лодке и оно не могло быть отложено на долго. Ближайшим портом, где можно было найти гарантированную помощь, был Порт Стэнли на Фолклендских островах, в 540 милях отсюда, но мы не могли даже надеяться идти против преобладающего северо-западного ветра на маленькой лодке с небольшим парусом. Южная Джорджия была более чем в 800-ах милях, но лежала по пути западных ветров, а я мог рассчитывать найти китобоев в любой китобойной станции на восточном побережье. Небольшая команда сможет пройти этот путь и вернуться со спасением в течение месяца, при условии, что море будет свободным ото льда и лодка выживет в бушующем море. Было совсем не трудно определить, что нашей конечной целью должна стать Южная Джорджия, и я продолжил планирование маршрута и необходимых для этого средств. Опасности 800 мильного путешествия на лодке через штормовой антарктический океан были очевидны, но я считал, что от этого рискованного мероприятия те, кто останутся на острове, совершенно ничего не потеряют. Зимой будет меньше ртов, лодка возьмёт максимум месячный запас еды на шесть человек, ибо, если мы не достигнем Южной Джорджии за это время, то не достигнем её никогда. Ещё одним веским доводом для меня было то, не было ни единого шанса, что хоть кто-то будет нас искать на острове Элефант.

Данные соображения требовалось обсудить в деталях, поскольку все знали, что опасность предполагаемого путешествия была исключительной. Этот риск был оправдан только нашей крайней необходимостью в помощи. В середине мая океан к югу от мыса Горн, как известно, является самым бушующим в мире. Постоянно плохая погода, унылое и пасмурное небо, практически непрерывные шторма. Нам придётся столкнуться с этими условиями в маленькой тщедушной лодке, основательно потрёпанной за прошедший месяц. Уорсли и Уайлд понимали, что такая попытка должна быть сделана, и оба вызвались сопровождать меня в этом путешествии. Я сказал Уайлду, что на этот раз он должен остаться. Я полагался на него, как на человека, который способен сохранить партию вместе, пока меня не будет, а также он был лучшим из тех, кто сможет довести людей весной до острова Обмана в случае нашей неудачи привести помощь. Уорсли я хотел взять с собой, так как был очень высокого мнения о его способностях в навигации, особенно в тяжёлых условиях, это мнение лишь усилилось во время последнего перехода. Требовалось ещё четверо человек, и я решил вызвать добровольцев, хотя, по сути, очень хорошо знал, кого выберу. Тому Крину я предложил остаться на острове в качестве правой руки Уайлда, но он так сильно просил взять его с собой, что после консультации с Уайлдом, я ему это пообещал. Я собрал людей вместе, объяснил свой план и вызвал добровольцев. Многие сразу же вышли вперёд. Некоторые просто не подходили для этого дела, других нельзя было брать, так как они не были закалёнными моряками, хотя опыт последних месяцев давал им некоторое право называться таковыми. Оба врача, Маклрой и Маклин, хотели идти с нами, но понимали, что их обязанность состояла в том, чтобы остаться на острове с больными людьми. Они предложили нам взять с собой Блэкбороу, мотивируя это тем, что он сможет получить тепло и кров, настолько быстро, насколько это возможно, но у меня было вето на эту идею. Жить в лодке будет достаточно трудно и здоровым людям. Я реально не представлял себе, как больной человек, беспомощно лежащий на дне лодки, сможет выжить в суровую погоду, во встрече с которой я был уверен. В итоге я выбрал Макниша, Маккарти и Винсента. Экипаж выглядел сильным и я, глядя на этих людей, чувствовал растущую уверенность в успехе.

Приняв решение, я пошёл сквозь метель вместе с Уорсли и Уайлдом осмотреть Джеймс Кэрд. Эта 20-футовая шлюпка и так никогда не выглядела особо большой, а сейчас, казалось, каким-то таинственным образом съёжилась, когда я смотрел на неё в свете нашего нового предприятия. Это был обычный китобоец, крепко скроенный, но с видимыми признаками повреждений, полученных после гибели «Эндьюранс». Пробоина, полученная при выходе из пака, к счастью, была выше ватерлинии и легко заделывалась. Стоя рядом с ним, мы смотрели на громыхавший прибой штормового моря, по которому предстоял наш путь. Было ясно, что вояж будет большим приключением. Я подозвал плотника и спросил его, сможет ли он что-нибудь сделать, чтобы вельбот стал более мореходным. Он переспросил меня, пойдёт ли он со мной, и выглядел очень довольным, когда я сказал ему «да». Ему было за пятьдесят, он был не совсем здоров, но хорошо знал парусные суда и был очень сообразителен. Маккарти сказал, что он сможет смастерить какую-никакую палубу для Джеймс Кэрд, если ему дадут крышки от ящиков и четыре санных лыжи, которые были занайтовлены внутри лодки для использования на случай высадки на Земле Грэхама в заливе Вильгельмина. Эта бухта одно время была нашей целью, но потом курс пришлось изменить, а лыжи мы оставили. Плотник предлагал покрыть её брезентом и принялся немедленно воплощать в жизнь свой план.

Миновал полдень, а метель была даже ещё более сильной, нежели до этого. Подготовка продолжалась. Палатки трепало на ветру, море ещё сильнее штормило. Мы прошлись к снежному склону у прибрежного конца косы с намерением вырыть в снегу пещеру, достаточно большую, способную обеспечить всю партию кровом. У меня была мысль, что Уайлд со своими людьми смогут расположиться в ней лагерем во время моего отсутствия, поскольку казалось совершенно невероятным, что палатки выдержат ещё много много дней бесконечные порывы ветра, но исследование места показало, что любая пещера, которую мы смогли бы вырыть, будет быстро забиваться снегом. В темноте, около 5 часов вечера, после ужина, состоящего из кружки горячего молока, одного из наших драгоценных сухарей и холодной пингвинячьей лапки, мы все завалились спать.

На следующее утро (20 апреля) буря усилилась. Что-либо делать было нельзя. Метель и снег, снег и метель, то внезапно стихающие, то с яростью начинающиеся. Во время затишья мы могли видеть на далёком горизонте к северо-востоку двигаемые штормом айсберги всех форм и размеров и зловещего вида быстро движущиеся массы льда, при виде которых становилось хорошо только от того, что вместо противостоянию шторму среди льдов, нам оставалось лишь смотреть на сдуваемый с ледников снег и высокие утёсы. Порывы ветра могут сбить нас с ног, но, по крайней мере, мы упадём на твёрдую землю, а не раскачивающиеся льдины. Два тюленя вылезли на пляж, один из них в десяти ярдах от моей палатки. Наша потребность в пище и жире была столь велика, что я созвал всех и организовал линию загонщиков, вместо того, чтобы просто подойти к тюленю и дать ему по носу. Мы готовы были навалиться на этого тюленя en masse (всей массой), если он попытается сбежать. Его убили кайлом и через несколько минут пятидневный запас пищи и шестидневный топлива был сложен в безопасном месте среди валунов. Днём кок, который великолепно работал на льдине и во время путешествия на лодках, вдруг неожиданно свалился без сил. Мне довелось в этот момент быть на камбузе, и я видел его падение. Я оттащил его вниз по склону к палатке и засунул в неё, указав соседям держать его в своём спальном мешке до тех пор, пока я не позволю ему выйти или врачи не скажут, что он здоров. Затем я назначил вместо кока одного из людей, которые выразили желание лечь и умереть. Задача поддерживать огонь на камбузе была довольно трудна, и поэтому отвлекала от ненужных мыслей. И в самом деле, немного позднее я увидел его серьёзное выражение лица, озабоченное сушкой не очень чистых носок, которые висели в непосредственной близости от нашего вечернего молока. Занятость вернула его мозги в привычное рабочее русло.

21 апреля в непогоде произошла передышка и плотник начал собирать материалы для палубы Джеймса Кэрд. Он установил внутри лодки с бака до кормы в качестве продольной надпалубной балки мачту Стэнкомб Уиллс, таким образом, укрепив киль с целью предотвращения «хоггинга» – напряжения в корпусе лодки при перегибе в сильном волнении. У него не было достаточно древесины для палубы, но, используя лыжи от саней и крышки упаковочных коробок, он сделал от бака до кормы хороший каркас. Это была основа для брезентового покрытия. У нас был с собой сильно смёрзшийся рулон брезента, и этот материал нужно было вначале обрезать, а затем оттаять на жировой печи, фут за футом, для того чтобы придать ему необходимую форму. Когда его закрепили в нужном положении это, безусловно, придало некую видимую безопасность лодке, хотя у меня было неприятное чувство, вызванное сильным сходством с декорацией, на которой видишь гранитную стену, а на самом деле это лишь брезент и рейки. Но как показали дальнейшие события, это укрытие выполнило свою задачу на отлично. Мы, безусловно, не смогли бы без него выжить в плавании.

Очередной свирепый шторм, задувший 22 апреля, вмешался в нашу подготовку к путешествию. Горелку палатки № 5 сдуло порывом ветра, и хотя её поймали у края воды, она была навсегда испорчена. Ноги Блэкбороу причиняли ему мучительную боль, и Маклрой и Маклин полагали, что вскоре им будет необходимо его прооперировать. Они волновались, что у них не было хлороформа, но впоследствии, после того, как мы отплыли, они нашли кое-что в аптечке. Некоторые упаковки с припасами, остававшиеся на камнях в конце косы со дня нашего прибытия, были в этот день перенесены в лагерь. Мы сидели среди припасов для путешествия на лодке и отбирали всё самое необходимое из тех скудных запасов, что имелись в нашем распоряжении. Две десятигалонные бочки нужно было заполнить талой водой изо льда с подножия ледника. Это было довольно медленным делом. Жировая плита работала всю ночь, и дежурные заливали воду в бочки из кружек с растаявшим льдом. Бригада энтузиастов начала копать пещеру в снежном склоне в почти сорока футах выше уровня моря с целью организовать место для лагеря. Они довольно неплохо начали в самом начале, но с островных ледников непрерывно сдувало снег и, в конце концов, бригада отказалась от этой затеи.

Утром 23 апреля выдалась ясная погода, и с подготовкой пришлось поторопиться. В этот день я окончательно решил, что экипаж Джеймс Кэрд должен состоять из Уорсли, Крина, Макниша, Маккарти, Винсента и меня. Около полудня началась сильная метель. Иногда на несколько минут прояснялось, и в разрывах непогоды мы могли видеть полоску пакового льда в пяти милях отсюда, двигающуюся с запада на восток. Это зрелище усиливало моё беспокойство по поводу грядущего путешествия. Приближалась зима и вскоре пак мог сомкнуться вокруг острова и задержать наше отплытие на дни или даже недели, хотя я не думал, что лёд будет оставаться вокруг острова Элефант в течение всей зимы, сильные ветра и быстрые течения будут держать его в постоянном движении. Мы заметили льды и айсберги, проходящие мимо со скоростью четыре или пять узлов. Некоторое количество льда образовалось у конца нашей косы, но там, откуда должна была отчалить лодка, море оставалось чистым.

Уорсли, Уайлд и я залезли на вершину выступающей в море скалы и осмотрели льды с более лучшей точки обзора, нежели пляж. Пояс пакового льда, окружавший остров, казался достаточно разорванным для выполнения нашей задачи, и я решил, что пока условия позволяют, мы отправимся на Джеймсе Кэрд следующим утром. Было очевидно, что пак может закрыться в любой момент. Приняв это решение, я провёл остаток дня осматривая лодку, вещи, снаряжение, и обсуждая планы с Уорсли и Уайлдом.

Наша последняя ночёвка на острове Элефант была холодной и неуютной. Мы проснулись на рассвете и позавтракали. Затем спустили Стэнкомб Уиллс и загрузили его припасами, вещами и балластом, который нужно будет перенести на Джеймс Кэрд, после того, как его спустят на воду. Балласт состоял из мешков, сделанных из одеял и заполненных песком, делая общий вес около 1000 фунтов. Кроме того, мы собрали несколько круглых валунов и около 250 фунтов льда, который будет дополнением к нашим двум бочкам воды.

Снаряжение, взятое на Джеймс Кэрд, и рассчитанное на шесть человек и месяц плавания, было следующим:

30 коробков спичек.

6 1/2 галлонов парафина.

1 банка метилового спирта.

10 коробок растопки.

1 коробка синего света.

2 примуса с запчастями и шилом

1 нансеновская алюминиевая плита.

6 спальных мешков.

Несколько запасных носков.

Несколько свечей и немного масла в канистре.

Еда:

3 упаковки сухпайков = 300 порций

2 упаковки орехов = 200 порций

2 упаковки сухарей = 600 сухарей.

1 упаковка рафинада.

30 пакетов сухого молока.

1 банка бовриловских кубиков

1 банка соли.

36 галлонов воды

250 фунтов льда.

Инструменты:

Секстант.

Плавучий якорь.

Бинокль.

Карты.

Призматический компас.

Анероид.

Когда спускали на воду Стэнкомб Уиллс волны были небольшими и это не вызвало каких-либо затруднений, но полчаса спустя, когда стаскивали вниз Джеймс Кэрд, волнение внезапно усилилось. По всей видимости, зона пакового льда стала более разорванной и позволила волнам проникать дальше не встречая сопротивления. Волнение усиливалось. Пока спускали лодку, многие вымокли по пояс, что было очень некстати в таком климате. Когда Джеймс Кэрд оказался на плаву посреди прибоя, то едва не опрокинулся среди скал прежде, чем мы смогли вывести его на чистую воду, Винсента и плотника, которые стояли на палубе, сбросило в воду. Это было действительно плохо, так как эти двое имели небольшие шансы высушить одежду после того, как мы отправимся в путь. Хёрли, который имел профессиональный нюх на всяческие «инциденты» запечатлел момент опрокидывания, и я бьюсь об заклад, что он хотел, чтобы оба несчастных оставались в воде до тех пор, пока он не сделает свой «щёлк» вблизи, но мы вытащили их оттуда немедленно, независимо от его желания.

Вскоре Джеймс Кэрд был на чистой воде. Мы использовали все имеющиеся верёвки, чтобы удержать его на месте. Затем к Джеймсу Кэрд причалил Стэнкомб Уиллс, с которого на него перегрузили вещи, и он отправился назад к берегу за следующей партией груза. В момент причаливания к берегу его наполовину залило перехлестнувшей корму волной. И теперь, прежде чем он мог отправиться в обратный путь, его нужно было перевернуть и вылить воду. Каждый член экипажа Стэнкомб Уиллс промок насквозь. Во второй заход Стэнкомб Уиллс буксировал бочки с водой, волнением, которое внезапно резко усилилось, лодку бросило на камни, и одну из бочек слегка придавило. Это малозначительное, на первый взгляд, происшествие по своим последствиям оказалось очень серьёзным, поскольку в бочку попала морская вода и её содержимое стало солоноватым.

К полудню Джеймс Кэрд был готов к путешествию. Винсент и плотник нашли сухую одежду, поменявшись своей с членами береговой партии (впоследствии я узнал, что прошло полных две недели, прежде чем промокшая одежда окончательно высохла), экипаж лодки стоял в ожидании команды к отплытию. Дул умеренный западный бриз. Я вместе с Уайлдом, который оставался за старшего, прошёлся вдоль берега и сказал ему, как действовать в случае нашей неудачи, хотя в реальности предоставил ему полную свободу действий и принятия решений по собственному усмотрению, зная, что он будет действовать мудро. Я сказал, что вверяю ему партию, а затем со всеми попрощался. Потом мы в последний раз оттолкнулись от берега и через несколько минут были на борту Джеймс Кэрд. Экипаж Стэнкомб Уиллс пожал нам руки и, когда лодки сошлись вместе, ещё раз пожелал нам удачи. После этого, поставив кливер, мы обрезали фалинь и пошли на северо-восток. Оставшиеся на пляже выглядели как то особенно сиротливо на фоне мрачных утёсов острова и бурлящего моря, они помахали нам и прокричали сердечное троекратное ура. Они верили в нас, в их сердцах жила надежда, что мы приведём помощь, в которой так остро нуждались.

Я поднял все паруса и Джеймс Кэрд быстро удалялся от пляжа и линии тёмных фигурок на нём. Западный ветер резво относил нас к поясу пакового льда, и, как только мы вошли в него, я встал, обняв рукой мачту, и направлял рулевого, чтобы избежать столкновения с большими глыбами льда, что были повсюду вокруг в волнующемся море. Когда пак стал более плотным, мы были вынуждены повернуть почти прямо на восток, двигаясь под ветер к проливу, который я увидел рано утром с высоты утёса. Я не видел его сейчас, но мы должны были выйти к нему по азимуту, и я готов был поспорить, что он образовался под влиянием восточного течения. В четыре часа пополудни мы нашли этот канал, гораздо более узкий, нежели чем он казался утром, но ещё вполне проходимый. Приспустив паруса, мы прошли сквозь него и в 5.30 вечера вышли из зоны пакового льда. Мы прошли мимо ещё одного обломка льда в темноте часом позже, но пак остался позади, и с попутным ветром в парусах мы повели наше судёнышко сквозь ночь, наши надежды сосредоточились на далёкой цели. Волны были очень высокими и теперь, когда пришло время для нашего первого ужина мы ощутили большие трудности в удержании горящего примуса и предотвращения расплёскивания хуша в котелке. Чтобы приготовить еду были нужны трое человек, один держал горелку, а ещё двое алюминиевый котелок, который приподнимали всякий раз над примусом, когда движение лодки приобретало угрожающий характер. Помимо этого примус нужно было защищать от воды, брызги которой летели над лодкой с бака, а наша хлипкая палуба не была водонепроницаемой. Все эти операции проводились в замкнутом пространстве под палубой, где люди, лёжа или стоя на коленях, располагались как можно удобнее посреди вещей и балласта. Всё это было крайне неудобно, но мы утешались тем, что без палубы не смогли бы воспользоваться горелкой вовсе.

Повествование о следующих шестнадцати днях является рассказом об одной сплошной невероятной борьбе за жизнь посреди бушующего субантарктического океана, который полностью оправдал свою зловещую репутацию. Пока ветер держался, я решил идти на север, по крайней мере, два дня, чтобы дойти до области тёплой погоды, прежде чем повернуть на восток и взять курс на Южную Джорджию. Мы положили румпель на два часа. Мужчины, которые были не на вахте, залезали в мокрые спальники и пытались на время забыться, но сделать это в лодке было сложно. Вещи и снаряжение, казалось, жили своей жизнью, обладая при этом неизменной способностью оказываться под самыми неудобными углами для наших жаждущих отдыха тел. На мгновенье представьте себе, что вы вот-вот нашли удобное положение, как тут же быстро обнаружили какие-то закорюки, давящие на мышцы или кости. Первая ночь на борту лодки была одной из особо дискомфортных для нас всех, и мы были от души рады, когда наконец наступил рассвет и мы смогли начать готовить горячий завтрак.

Описание путешествия к Южной Джорджии основывается на сделанных тогда изо дня в день скудных записях. И хотя они преимущественно отражают лишь голые факты о пройденных расстояниях, нашем положении и погоде, то наша память сохранила детали прошедших дней, времени, которого не забыть никогда. Направляясь на север первые два дня, я надеялся выйти в зону более тёплой погоды, а также избежать встречи с паком, который может иногда выходить за обычные границы. Нам было нужно преимущество высоких широт для плавания по Великому кругу (широты пролива Дрейка) и быть осторожными в отношении возможной встречи со льдом. Зажатые в тесноте нашей узкой каюты и постоянно мокрые от летящих брызг мы невероятно сильно страдали от холода в течение всего путешествия. Мы сражались с морем и ветром, и в то же время, ежедневно боролись за то, чтобы остаться в живых. Временами мы находились в страшной опасности. Единственное, что нас поддерживало, это осознание того, что мы идём к земле, куда страстно хотели попасть, но были дни и ночи, когда ничего не оставалось, кроме как ложиться в дрейф в выбеленном штормом океане, и смотреть, больше с интересом, чем с опаской, на вздымающиеся колоссальные массы воды, бросаемые туда и сюда природой, восхищённой своим величием. Иногда казалось, что мы находились в глубоких ущельях, когда оказывались внизу между волн, и на вершинах гор, когда на мгновенье оказывались на пике гигантских гребней. Шторма были почти всегда. Насколько мала была наша лодка, и насколько величественно было море, что часто меж гребней волн наши паруса полностью обвисали. Но затем мы вновь поднимались на новый хребет и ощущали всю ярость шторма и окружающей белизны вспененной воды. Мы иногда смеялись, и это правда, и достаточно искренне. Даже когда потрескались губы и распухли рты, мы отыскивали любые поводы для веселья, хотя они и выглядели довольно натянутыми. Чувство юмора у человека всегда легко пробуждается небольшими неудачами своих друзей, поэтому я никогда не забуду усилий Уорсли, который хотел как-то раз поставить горячую алюминивую подставку на примус во время очень сильной качки. Своими обмороженными пальцами он поднял её, бросил её, поднял снова и поиграл с ней осторожно, словно с тонким кружевом женского туалета. Мы не то что смеялись, мы захлебнулись смехом.

На третий день после отплытия ветер усилился и перерос в северо-западный шторм. Мы шли на восток. Усилившееся волнение моря вскоре обнажило слабости нашей палубы. Непрекращающиеся порывы ветра и воды сместили крышки ящиков и лыжи саней, из которых была сделана палуба так, что брезент провисал вниз и накапливал воду. Ледяные струйки, в отличие от летящих брызг, просачивались в лодку с бака до кормы. Гвозди, которые плотник вытащил из упаковочных ящиков на острове Элефант и использовал для того, чтобы скрепить рейки были слишком коротки, чтобы сделать палубу жёсткой. Мы делали всё, что могли, дабы исправить это, но наши возможности были очень ограничены и вода продолжала проникать в лодку в дюжине мест. Было необходимо постоянно вычерпывать воду, но мы совершенно ничего не могли поделать, чтобы предотвратить намокание наших вещей. Ощутить на себе струйку ледяной воды с брезента было значительно более неприятным, чем принять внезапный контрастный душ из брызг. Лёжа часами внизу под банками (местами для гребцов), мы тщетно пытались их избежать. В лодке не было сухих мест, и поэтому мы просто накрывали головы комбинезонами и терпели всепроникающую воду. Откачка воды была работой вахтенных. Настоящего отдыха у нас не было. Постоянная качка не позволяла расслабиться, мы мезли и страдали физически и эмоционально. В дневной полутьме под палубой мы как могли шевелили руками и ногами. Полная тьма наступала к 6 вечера и только к 7 утра следующего дня мы могли под банками разглядеть друг друга. У нас было несколько огарков свечей, которые очень берегли, чтобы во время ночного перекуса у нас была подсветка. В лодке было единственное сравнительно сухое место под родной палубой на баке, и нам удалось защитить некоторую часть сухарей от попадания солёной воды, но я не думаю, что это имело огромное значение, мы все опплевались солью за время путешествия.

Сложности перемещения по лодке выглядели бы довольно комично, если бы не причиняли нам так много боли и страданий. Для того, чтобы пролезть вдоль неё приходилось подлезать под банками и колени невероятно страдали. Когда поднималась вахта мне было необходимо каждому по имени сказать когда и куда ему двигаться, ибо если бы все стали ползать одновременно, то в результате была бы ужасная путаница и многочисленные синяки. К тому же следовало считаться с дифферентом лодки. На вахте находились по трое по четыре часа, затем четыре часа отдыхали. Один на румпеле, второй на парусах, третий на откачке воды. Когда воду в лодке требовалось уменьшить до минимума, использовали насос. Этот насос, который Хёрли сделал из стойки Флиндерса нашего основного корабельного компаса, был достаточно эффективным, хотя его производительность была невысокой. Вахтенный на парусах мог одновременно качать им в большую ёмкость от плиты, которая поднималась и выливалась за борт по мере заполнения. У нас было приспособление, с помощью которого воду можно было напрямую откачивать в море через отверстие в планшире, но это отверстие пришлось заткнуть ещё на ранней стадии путешествия, так как мы обнаружили, что через него во время качки в лодку попадает вода.

Пока вновь заступившая вахта дрожала от ветра и брызг, сменившиеся поспешно нащупывали промокшие насквозь спальные мешки и пытались воспользоваться теплом, оставшимся от предыдущих хозяев, но и это не всегда получалось во время пересменки. Булыжники, которые мы взяли на борт для балласта, нужно было постоянно перемещать с места на место для того, чтобы выкачивать воду и очищать насос, который забивался шерстью спальных мешков. Четыре меховых спальных мешка теряли шерсть из-за постоянной влажности и вскоре стали совершенно лысыми на вид. Перемещение булыжников было очень утомительной и болезненной работой. Мы знали каждый камень по виду и на ощупь, у меня до сих остались яркие воспоминания о всех их шероховатостях. Возможно они и представляли какой-то интерес в качестве геологических образцов для учёных и были незаменимы в качестве балласта, но вот в качестве тяжестей для перемещения в тесноте лодки они были просто ужасны. И не щадили наши бедные тела. Ещё одной нашей проблемой, о которой стоит упомянуть, было раздражение на ногах от мокрой одежды, которая не менялась вот уже семь месяцев. Внутренние стороны бёдер были стёрты в кровь, а тюбик крема Hazeline из нашей аптечки не сильно помогал в облегчении боли, которая только усиливалась от воздействия солёной воды. Мы тогда думали, что вообще никогда не спали. Дело в том, что как только задремешь, то тут же быстро пробуждаешься от какой-то новой боли или чего-то ещё, требующего реакции. На мою долю в общем круговороте страданий выпали всё обостяющиеся приступы радикулита. Я стал их обладателем ещё на льдине несколько месяцев назад.

Наше питание, несмотря на шторма, было регулярным. Пристальное внимание к этому вопросу было крайне необходимо, так как условия плавания предъявляли повышенные требования к нашей жизнеспособности. Завтрак в 8 утра состоял из миски горячего хуша, сделанного из бовриловского санного сухпайка, двух сухарей и нескольких кусочков сахара. Обед был в час дня и включал бовриловский сухой паёк, съедавшийся холодным, и миску горячего молока каждому. В 5 вечера чай и снова санный рацион. Затем ночью у нас был обязательный горячий напиток, обычно молоко. Еда была единственным ярким маяком в те холодные и грозные дни. Тепло и комфорт, которые давала телу пища и питьё, вселяло в нас всех оптимизм. У нас было две банки Virol (сгущённого молока?), которые держали про запас на всякий «пожарный случай», но, в связи с необходимостью в масляной лампе, которая дополнила бы наш запас свечей, мы опустошили одну из банок наиболее привлекательным для нас способом, и приладили к ней фитиль, сделанный из полоски брезента. Когда эту лампу наполнили маслом, то она давала определённое количество света, хотя и легко задувалась, но всё равно была для нас ночью большим подспорьем. Мы были довольно хорошо обеспечены топливом, поскольку у нас было 6 1/2 галлонов масла.

На четвёртый день сильный юго-западный шторм вынудил нас лечь в дрейф. Я намеревался идти под ветер, но море было настолько бурным, что Джеймс Кэрд был в опасности опрокидывания. Эта задержка была досадной, поскольку до этого мы делали по шестьдесят или семьдесят миль в день, хорошо продвигаясь с нашими ограниченными по площади парусами. Мы дрейфовали под взятым на два рифа гротом и небольшим кливером, и ждали, пока шторм не выдохнется. Днём мы увидели обломки какого-то несчастного судна, вероятно ставшего жертвой непогоды и сильных штормов к югу от мыса Горн. Погода не улучшалась, а на пятый день ураган свирепствовал так, что мы были вынуждены ещё на два рифа взять грот и поставить вместо него кливер. Мы бросили плавучий якорь, чтобы удерживать бак Джеймс Кэрд по ветру. Этот якорь представлял собой треугольный брезентовый мешок, с привязанным к его концам фалинем, который крепился на баке. Лодка была достаточно высокой, чтобы поймать ветер, и таким образом дрейфовала под ветер, а сопротивление якоря удерживало её носом к волне. Таким манером нашей лодке удалось пройти более или менее приличную часть пути. Но всё равно даже так гребни волн часто обрушивались на нас и мы набирали много воды, которую требовалось собирать и откачивать. Глядя с траверза, мы видели туннелеобразные полости, образованные гребнями огромных волн, опрокидывавшихся на бушующую поверхность океана. Они появлялись тысячи раз и должны были поглотить Джеймс Кэрд, но шлюпка каким-то образом жила. Ледяное дыхание зародившегося над Антарктикой юго-западного шторма понизило температуру воздуха почти до нуля (-17 °C). Замерзавшие брызги волн покрывали бак, борта и палубу лодки тяжёлым ледяным одеялом. Такое скопление льда значительно снижало плавучесть лодки и в этом плане добавляло хлопот, хотя давало преимущество с другой точки зрения. Вода переставала капать и течь с брезента и брызги попадали исключительно с кормовой части лодки. Мы не могли позволить льду нарастать на лодке более некоторого уровня, поэтому приходилось ползать по палубе, счищая и скалывая лёд всеми имевшимися у нас подходящими инструментами.

Когда утром на шестой день плавания рассвело, мы почувствовали, что Джеймс Кэрд потерял свою устойчивость. Он не поднимался к набегающим волнам. Масса льда, которая образовалась на нём за ночь, сделала своё дело, и он стал больше похож на бревно, нежели на лодку. Ситуация требовала немедленных действий. Первым делом мы отделили запасные вёсла, которые были закованы в лёд и примёрзли к бортам лодки, и выбросили их за борт. Мы оставили два весла для использования у берега. Следом за вёслами за борт отправились два меховых спальных мешка, они были настолько промокшими, что весили, наверное, по 40 фунтов каждый, да и к тому же намертво смёрзлись ночью. Внизу всегда были трое человек, и когда очередной вахтенный спускался вниз, то ему лучше было залезть в мокрый мешок, который только что освободил кто-то другой, чем лезть в свой замороженный спальник и оттаивать его теплом своего несчастного тела. Теперь у нас оставалось четыре мешка, три для использования по назначению и один на всякий случай, если кто-либо надолго выйдет из строя. Быстрое уменьшение веса принесло лодке некоторое облегчение, а энергичное откалывание и срубание льда облегчило её ещё больше. Мы должны были быть очень осторожны, чтобы не повредить ледорубом или ножом замёрзший брезент палубы, но постепенно избавились от большей части льда. Джеймс Кэрд вновь поднялся на нескончаемых волнах, словно заново родился.

Около 11 часов утра лодка вдруг неожиданно нырнула во впадину. Фалиль отделился и плавучий якорь ушёл. Это было очень серьёзно. Джеймс Кэрд шёл под ветер и у нас не было ни единого шанса восстановить якорь и верёвку, которые были единственным средством удержать лодку баком к ветру без установки паруса. Теперь же было нужно поставить парус и держать его. Пока Джеймс Кэрд качало между сильных волн, мы долбили смёрзшуюся парусину до тех пор, пока лёд на ней не растрескался и мы не смогли её расправить. Заледеневший такелаж также работал плохо, но после его очистки ото льда наш маленький корабль пошёл по ветру и мы вздохнули более свободно. Нас сильно беспокоили обморожения, у всех были большие волдыри на пальцах и руках. У меня на всю жизнь остался шрам на левой руке от одного из этих волдырей, который сильно воспалился после того, как кожа лопнула и холод проник вглубь тканей.

Весь день мы шли сквозь шторм, терпя на пределе возможностей неудобства, причинявшие боль. Под серым угрожающим небом лодку несчётное число раз бросало в больших волнах. Мы не думали ни о чём, кроме как о насущных потребностях. Каждый всплеск моря был врагом, коварным и хитрым. Мы ели нашу скудную пищу, рассматривали обморожения и надеялись на улучшение погоды, которое мог принести день грядущий. Ночь наступила рано, и незадолго до рассвета мы с удовлетворением отметили изменение погоды к лучшему. Ветер стих, снежные шквалы стали менее частыми, море успокоилось. На рассвете седьмого дня ветра почти не было. Мы убрали риф и положили курс на Южную Джорджию. Выглянуло яркое солнце и Уорсли смог определить нашу долготу. Мы надеялись, что небо останется чистым до полудня и мы сможем определить широту. Прошло уже шесть дней без точного определения нашего положения и примерные вычисления, которые мы делали, естественно, были неточны. Тем утром лодка имела довольно странный вид. Все грелись на солнце. Мы развесили на грот мачте наши спальные мешки и раскидали по палубе носки и прочие вещи. Часть льда на Джеймсе Кэрд стаяла ещё рано утром, когда шторм только начал утихать, и на палубе появились сухие места. Вокруг лодки фыркали морские свиньи, в нескольких футах от нас кружили капские голуби. Эти маленькие чёрно-белые птицы очень дружелюбны, чего не скажешь о больших странствующих альбатросах. Их серые тени на фоне волнующегося моря иногда стремглав проносились над нашими головами, оглушая воздух своими жалобными криками. Альбатросы, что чёрные, что сажевые (тристанские), смотрели на нас своими стеклянными блестящими глазами и, казалось, были совершенно безучастны к нашей борьбе посреди бушующего моря. Помимо капских голубей встречались случайные буревестники. А ещё была неизвестная мне маленькая птичка, которая всегда пребывала в излишне суетливом, суматошном состоянии, совершенно не соответствующем обстановке. Она меня раздражала. У неё практически не было хвоста, и она двигалась так хаотично, будто в поисках своего недостающего органа. Я испытывал горячее желание самому найти её хвост и покончить с этим её бестолковым порханьем.

Целый день мы наслаждались теплом солнца. После всего происшедшего жизнь была не так уж плоха. Мы чувствовали, что находились на верном пути. Наше снаряжение подсыхало, мы смогли комфортно пообедать горячей пищей. Волнение хоть и было ещё довольно сильным, но было не разрушительным, и лодка легко двигалась вперёд. В полдень Уорсли встал на планширь и, вцепившись одной рукой за грот-мачту, определил положение солнца. Результат оказался более чем обнадёживающим. Мы прошли более 380 миль и находились на полпути к Южной Джорджии. Это звучало так, как будто полдела уже было сделано.

Во второй половине дня ветер посвежел до хорошего бриза и Джеймс Кэрд неплохо продвигался вперёд. До тех пор, пока не вышло солнце, я не понимал, насколько в действительности была мала наша лодка. Под влиянием света и тепла в нашей памяти оживились воспоминания о более счастливых днях, о других путешествиях, когда у нас была крепкая палуба под ногами, сколь угодно много еды и уютные каюты. А сейчас мы вцепились в нашу потрёпанную крохотную лодку, «одну, одну, совсем одну, одну в бескрайнем море». Мы так низко были в воде, что каждая последующая волна отрезала нам вид границы неба. Мы являлись лишь крошечным пятнышком в огромном безбрежном океане, открытым для всех и немилосердным тоже для всех, грозном, даже когда казалось, что он сдаётся, и всегда беспощадным к слабости. На мгновенье осознание силы, противостоящей нам, почти вызвало оцепенение. Но затем надежда и уверенность вновь воскресли, когда наш корабль подняло волной и бросило с гребня в сверкающий всеми цветами радуги ливень брызг, словно к подножию водопада. Моя двустволка и несколько патронов к ней были погружены на борт лодки в качестве чрезвычайной меры на случай недостатка продовольствия, но мы были не склонны нарушать покой наших маленьких соседей, капских голубей, даже ради свежего мяса. Мы могли застрелить альбатроса, но странствующий король океана пробуждал в нас какое-то чувство вдохновения, как у Старого морехода. Так что оружие оставалось среди припасов и спальных мешков в тесной каюте под текущей палубой, а птицы незаметно следовали за нами.

Восьмой, девятый и десятый дни плавания имели несколько особенностей, достойных особого упоминания. В течение этих дней дул сильный ветер и напряжение от плавания было нескончаемым, но мы потихоньку продвигались к нашей цели. Айсбергов на горизонте не было, море было свободно от ледовых полей. Каждый день приносил свои маленькие сложности, но также и компенсацию в виде еды и всё возрастающей надежды. Мы чувствовали, что можем добиться успеха. Шансы против нас были велики, но мы пока побеждали. Мы всё так же сильно страдали от холода, и хотя температура воздуха повышалась, наши жизненные силы уменьшались вследствие ограничения в пище, внешних воздействий, а также необходимости постоянно находиться в скованном состоянии и днём и ночью. Чтобы продержаться до рассвета, теперь было необходимо готовить горячее молоко в течение всей ночи. Это означало необходимость постоянного ночного освещения и увеличение расхода нашего небольшого запаса спичек. Существовало правило, по которому примус должен был быть зажжён с одной спички. У нас не было лампы для компаса и первые дни путешествия, когда рулевой хотел посмотреть ночью курс, мы пользовались спичками, но позже, в связи с необходимостью жёсткой экономии, практика использования спичек ночью была остановлена. У нас была всего одна герметичная банка спичек. Я положил в карман, рассчитывая на солнечные дни, линзы от одного из телескопов, но они так и не пригодились. Солнце редко баловало нас. Стекло компаса мы сломали в одну из ночей, но смогли починить его с помощью пластыря из аптечки. Одним из воспоминаний, что приходят ко мне о тех днях, является пение Крина у румпеля. Он пел всегда, когда сидел на руле, и никто никогда так и не догадался, что же это была за песня. Она была лишена мелодии и более походила на монотонное пение буддистскими монахами своих молитв, но почему-то было весело. В моменты вдохновения Крин пытался исполнить «The Wearing of the Green.»

На десятую ночь после вахты на румпеле Уорсли не смог разогнуться. Его тело свело судорогой, и нам пришлось втащить его под палубу и делать массаж, прежде чем он смог выпрямиться и залезть в спальный мешок. На одиннадцатый день (5 Мая) начался сильный северо-западный шторм, который в конце дня сменился юго-западным. Небо затянуло тучами, а редкие снежные шквалы добавлялись к неудобству, доставляемому сильнейшим перекрёстным волнением (cross-sea, эффект, когда волны в одну сторону, а ветер в противоположную), пожалуй худшим из тех, как я думал, что мы пережили. В полночь я был на румпеле, когда вдруг заметил полоску чистого неба между югом и юго-западом. Я сказал остальным, что небо очищается, а затем, мгновение спустя, понял, что то, что я видел, было не просветом в облаках, а белым гребнем огромной волны. За двадцать шесть лет плавания по океанам я никогда не сталкивался с такими гигантскими волнами. Это было могучее поднятие океана, вещь довольно обособленная от больших белоголовых волн, которые были нашими неустанными врагами много дней. Я закричал: «Ради всего Святого, держитесь! Боже!» Потом наступил момент неизвестности, который, казалось, тянулся часы. Нас окружила белая нахлынувшая пена. Мы почувствовали, что нашу шлюпку подняло и бросило вперёд, словно пробку в бушующий прибой. Мы находились в кипящем хаосе воды, но почему-то, несмотря на это, лодка жила, наполовину полная воды, со смертельной осадкой, содрогаясь под малейшими порывами ветра. Мы откачивали воду с энергией людей, сражающихся за жизнь, вычерпывая воду во все стороны всем, что только попадалось под руки, и через десять минут неопределённости почувствовали, что лодка снова живёт. Она вновь плыла и перестала пьяно крениться, словно оглушённая нападением моря. Мы искренне надеялись, что больше никогда не столкнёмся с такой волной.

Условия в лодке, ужасные и так, стали ещё хуже. Всё наше снаряжение было мокрым насквозь. Плита плавала на дне лодки, а остатки последнего хуша, казалось, разметало повсюду. Ещё до 3 часов ночи, когда мы все были переохлаждены почти до абсолютного предела, нам удалось разжечь плиту и приготовить горячие напитки. Плотник страдал особенно, но показывал твёрдость и дух. Винсент ещё на прошлой неделе перестал быть активным членом экипажа, и я не могу точно сказать, что стало причиной этого. Физически он был одним из самых сильных людей в лодке. Он был молод, служил на траулерах в Северном море и, по идее, должен был способен выносить тяготы и лишения лучше, чем Маккарти, который был не настолько силён, но всегда счастлив.

На следующий день (6 Мая) погода улучшилась, и мы увидели проблески солнца. Наблюдения Уорсли показали, что мы находились не более чем в ста милях от северо-западной оконечности Южной Джорджии. Ещё два дня с попутным ветром и мы бы увидели вожделенную землю. Я очень надеялся, что задержек не будет, так как наши запасы воды были очень малы. Горячий напиток ночью был крайне необходим, но я решил, что ежедневный рацион воды теперь должен быть сокращён до половины пинты на человека. Куски льда, которые мы взяли с собой, давно закончились. Мы зависели от воды, которую взяли с острова Элефант, и наша жажда усиливалась из-за того, что теперь приходилось пить солоноватую воду из бочки, повреждённой в полосе прибоя во время погрузки. Тогда в неё попала морская вода. Жажда завладела нами. Я не мог позволить увеличить потребление воды, так как неблагоприятным ветром нас могло отнести от острова и продлить наше путешествие ещё на много дней. Недостаток воды является всегда самым тяжёлым лишением, на которое только могут быть обречены люди, и мы знали из опыта нашего предыдущего путешествия, что солёная вода на одежде и солёные брызги, хлещущие по лицам, невероятно быстро усиливают жажду до нестерпимой боли. Мне приходилось быть очень твёрдым, отказывая в разрешении каждому в завтрашней норме, которую иногда меня умоляли выдать. Мы тупо делали необходимую работу и надеялись на землю. Я изменил курс к востоку, чтобы быть уверенным, что не пройдём мимо острова, к которому будет невозможно вернуться, если мы проскочим его северную оконечность. Курс был проложен на клочке карты с описанием тридцати мильной береговой линии. Этот день и день следующий мы провели словно в одном сплошном кошмарном сне. Рты пересохли, языки распухли. Ветер был всё ещё силён и приличное волнение вынуждало идти с осторожностью, но любая мысль об опасности со стороны волн хоронилась ощущением неистовой жажды. Единственными яркими моментами были те, когда каждый получал одну кружку горячего молока за долгие мучительные часы вахты. Всё было плохо для нас в те дни, но постепенно приближалась развязка. Утро 8 мая выдалось тусклым и штормовым, с порывами северо-западного ветра. Мы обшаривали глазами водную гладь в поисках признаков земли и, хотя видели не более того, с чем встречались наши глаза в течение многих предыдущих дней, мы радовались ощущению, что цель близка. В десять часов утра мы прошли мимо небольшого пятна водорослей, хорошего признака приближающейся земли. Час спустя мы увидели двух бакланов, сидящих на большом скоплении водорослей, и поняли, что были в пределах десяти пятнадцати миль от берега. Эти птицы словно индикатор близости земли, словно маяк, они никогда не улетают далеко в море. Мы пристально смотрели вперёд со всё возрастающим остервенением и в 12.30 сквозь разрыв в облаках Маккарти увидел проблеск чёрных скал Южной Джорджии, ровно через четырнадцать дней после нашего отплытия с острова Элефант. Это был радостный момент. Нас, слабых, обмороженных, мучимых жаждой, ослепило счастье. Дело было почти сделано.

Мы направились к берегу, высматривая место высадки и даже видели зелёную кочковатую траву на карнизах разбитых прибоем скал. Впереди нас и к югу буруны говорили о наличие рифов вдоль побережья. Здесь и там грозные скалы спускались к поверхности моря и о них разбивались огромные волны, с неистовством завихряясь и взлетая на тридцать сорок футов в воздух. Наша потребность в воде и отдыхе был почти отчаянной, но попытаться совершить высадку в это время было равносильно самоубийству. Приближалась ночь, а признаки погоды были неблагоприятными. Но ничего не оставалось, кроме как дожидаться утра, и мы остались на правом галсе невдалеке от берега, покачиваясь в высоком западном волнении. Медленно тянулось время в ожидании рассвета, который должен был возвестить, как мы горячо надеялись, о заключительном этапе нашего путешествия. Наша жажда была мучительной, мы едва могли прикоснуться к нашим продуктам, холод, казалось, проникал прямо сквозь наши ослабленные тела. Но в 5 часов утра ветер сменился на северо-западный и быстро усилился до сильнейшего урагана, с равным по силе которому никто из нас никогда не сталкивался. Началось сильнейшее перекрёстное волнение, ветер просто надрывался, отрывая вершины волн и превратив морской пейзаж в сплошной туман из летящих брызг. Вниз в ложбины, вверх на гребни, напрягаясь до кончиков швов, храбро, но с большим трудом сражалась с ураганом наша маленький лодка. Мы знали, что ветер и море отнесут нас к берегу, но ничего не могли поделать. Рассвет открыл нашему взору ревущий штормовой океан, утро прошло вне видимости земли, но в час дня, сквозь разрыв летящей пелены, мы увидели проблески огромных скал острова и поняли, что наше положение стало отчаянным. Мы находились у смертоносного подветренного берега и могли оценить свои шансы подойти к невидимым скалам по неистовому рёву прибоя, разбиваемому об отвесные стены скал. Я распорядился поставить на два рифа грот в надежде, что мы сможем вывернуть в сторону ветра от берега, а это лишь увеличивало напряжение на лодку. Джеймс Кэрд сотрясался, отовсюду проникала вода. Находясь в смертельной опасности мы забыли о жажде, откачивая без остановки воду, и время от времени корректируя дифферент, но случайные проблески показывали, что берег становился всё ближе. Я знал, что остров Анненкова лежал к югу от нас, но наша маленькая и неточная карта показывала наличие рифов в проливе между островом и материком, и я не осмеливался идти туда, хотя в самом крайнем случае, мы могли бы попытаться лечь под прикрытие его подветренной стороны. День прошёл у края берега под непрерывный грохот прибоя. Вечер застал нас на некотором удалении от острова Анненкова и в сумерках мы смутно видели его нависающие над нами заснеженные горы. Шансы выжить этой ночью в шторме и бушующем море, бросающим нас на подветренный берег, были ничтожными. Я думаю, что большинство из нас тогда почувствовали, что конец очень близок. Только после 6 часов вечера, в темноте, когда лодка была уже в бурлящей, отбрасываемой от скалистого побережья прибрежной воде, когда ситуация выглядела хуже всего, она вдруг изменилась к лучшему. Я часто удивляюсь, насколько тонка грань, отделяющая удачу от беды, насколько неожиданны повороты, ведущие от очевидной катастрофы к сравнительной безопасности. Ветер вдруг неожиданно стих и мы вновь смогли идти вдоль берега. Почти сразу, как только буря стихла, штифт, крепивший грот мачту к банке выпал. Это, несомненно, должно было произойти во время урагана, и если бы так случилось, уже ничто не смогло бы нас спасти, мачту срезало бы как морковку. Наш бакштаг при этом опрокинулся и когда покрылся льдом, то не слишком прочно крепился. Мы были действительно благодарны за милость, которая удержала этот штифт на своём месте в течение всего урагана.

Мы вновь отошли от берега, уставшие почти до точки апатии. Наша вода уже давно закончилась. Последней было около пинты отвратительной жидкости, которую мы отфильтровали через кусок марли из аптечки. Муки жажды напали на нас с удвоенной силой, и я чувствовал, что мы должны сделать высадку на следующий день, невзирая на любые опасности. Тянулась ночь. Мы очень устали. Мы жаждали наступления дня. 10 мая, когда, наконец, рассвело, ветра практически не было, но началось сильное перекрёстное волнение. Мы медленно продвигались к берегу. Около 8 часов утра ветер вновь стал северо-западным и угрожал ещё одним ударом стихии. Тем временем мы заметили большую бухту, которая, по моему мнению, должно быть была заливом Кинг Хаакон Бэй и я решил, что мы должны высадиться в ней. Мы направили лодку в сторону залива и шли, пока не посвежел ветер. Вскоре мы прошли мимо едва видимых рифов по обе стороны от нас. Величественные ледники спускались повсюду к морю и делали высадку невозможной. Море разбивалось о прибрежные рифы и грохотало напротив берега. Около полудня мы увидели линию зубчатых, словно почерневшие зубы, скал, которые, казалось, преграждали вход в залив. Внутри него была сравнительно спокойная вода, которая простиралась на восемь или девять миль до изголовья. Вскоре показался вход в залив и мы направились в него. Но судьба распорядилась иначе. Ветер поменялся и задул с востока, прямо из залива. Мы видели дальнейший путь, но не могли даже приблизиться к нему. Весь день мы самоотверженно бросались вперёд и вперёд, пять раз пробуя вылавировать сквозь сильный встречный ветер. Лишь последний галс позволил нам пройти сквозь риф и мы, наконец, оказались в широком устье залива. Приближались сумерки. В узком разрыве скал на южной стороне залива показалась небольшая бухта с каменистым пляжем и мы направились к ней. Я стоял на носу, направляя рулевого в проходе сквозь скопления водорослей и между скал. Вход в бухточку был настолько узким, что мы были вынуждены взяться за вёсла, поскольку волны проникали сквозь разрыв, но через минуту или две мы были внутри, и в сгущающихся сумерках Джеймс Кэрд, проскользив на волне, мягко коснулся берега. Я спрыгнул на землю с коротким фалинем и держал его, когда лодку потащило обратной волной. Когда Джеймс Кэрд вновь волной толкнуло вперёд, на берег спрыгнули ещё трое человек и держали фалинь, пока я полез выше с другой верёвкой. Скольжение по мокрым камням на двадцать футов вниз чуть не завершили мой рассказ как раз в тот момент, когда мы достигли безопасности. Зубчатый кусок скалы задержал моё падение и я отделался лишь очень сильным ушибом. Тем не менее, я быстро закрепил верёвку и через несколько минут мы все невредимые находились на пляже, лодка плавала в прибое недалеко от берега. Мы услышали булькающий звук, который был самой сладкой музыкой для наших ушей и, оглядевшись, обнаружили почти прямо под ногами ручей с пресной водой. Мгновенье спустя мы стояли на коленях, поглощая большими глотками чистую ледяную воду, которая влила в нас новую жизнь. Это мгновенье было волшебным.

Следующей нашей задачей было достать и перенести на берег снаряжение, а также скинуть за борт балласт для того, чтобы мы смогли вытащить лодку. Мы перенесли продукты и вещи выше уровня моря и выбросили мешки с песком и валуны, которые стали нам почти родными. Затем мы попытались вытянуть пустую лодку на берег и поняли, насколько мы стали слабы. Наших совместных усилий было недостаточно, чтобы вытащить Джеймс Кэрд подальше от воды. Время от времени мы все вместе дёргали его, но безрезультатно. Я видел, что прежде чем вытащить лодку, было необходимо поесть и отдохнуть. Мы быстро сделали из тяжёлых валунов своеобразный отбойник и оставили дежурного, что бы следил за Джеймс Кэрд. Затем я послал Крина в левую сторону бухты, где ещё на подходе приблизительно в тридцати ярдах заметил небольшую пещеру. Он не мог много разглядеть в темноте, но сообщил, что место определённо подходит в качестве какого-никакого укрытия. Мы перенесли туда спальники и вместо пещеры нашли лишь углубление в скале с галечным дном, покатым под приличным углом к морю. Там мы приготовили горячую пищу, и когда с едой была покончено, я распорядился всем спать. Время было около 8 часов вечера, а сам взялся первым дежурить рядом с Джеймс Кэрд, который был ещё на плаву в бурлящей полосе прибоя.

Удерживать в темноте Джеймс Кэрд от соударения со скалами было очень неудобно. Лодке грозили серьёзные удары, если позволить ей подняться на волнах, которые проникали в бухту. Я нашёл для ног, которые были в плохом состоянии из-за холода, сырости и недостатка физических упражнений, в качестве опоры плоский камень и в течение ближайших нескольких часов трудился, чтобы удержать Джеймс Кэрд у пляжа. Периодически я бросался к бурлящей воде. Затем, когда волна отступала, я позволял лодке отойти на альпийской верёвке так, чтобы избежать резкого рывка. Крепкий фалинь ушёл вместе с плавучим якорем. Джеймс Кэрд смутно виднелся в бухте, где высокие чёрные утёсы делали темноту почти непроницаемой, поэтому напряжение внимания было очень сильным. По прошествии нескольких часов я обнаружил, что моё желание спать стало непреодолимым и в час ночи позвал Крина. Я слышал его стоны, когда он спотыкался об острые камни по пути вниз на пляж. Пока он брал верёвку, Джеймс Кэрд немного отдрейфовал и мы пережили несколько весьма неприятных минут. К счастью, тот пошёл по направлению к устью бухты и мы поймали его целым и невредимым. Потеря или разрушение лодки на данном этапе было бы очень серьёзной проблемой, поскольку у нас, по всей видимости, не было возможности покинуть эту бухту, кроме как морем. Скалы и ледники вокруг не предполагали лёгкого пути к изголовью залива. Я назначил почасовые дежурства на оставшуюся часть ночи, а затем занял место Крина среди спящих и немного поспал до рассвета.

Рано утром (11 Мая) начался отлив, и после восхода солнца появилась возможность вытащить лодку на берег, но прежде мы посвятили себя выполнению другой задачи – поесть. Мы всё ещё были очень слабы. Затем мы сняли с лодки все верхние надстройки и вытащили всё, что только было можно. Потом подождали Байроновского «девятого вала», и когда тот приподнял Джеймс Кэрд, то с большими усилиями стали подтаскивать его к берегу. Дюйм за дюймом мы передвигали его до тех пор, пока не добрались до границы травы и не удостоверились, что лодка была выше ватерлинии. Высота прилива была около пяти футов, и весенние приливы могли дойти только до края травы. Завершив эту работу и избавившись от нашей главной головной боли, мы стали свободны, чтобы обследовать окружавшую нас местность и планировать следующий этап. День был солнечный и ясный.

Кинг Хаакон Бэй представляет собой восьмимильный залив, вдающийся в побережье Южной Джорджии в восточном направлении. Мы отметили, что его северная и южная стороны сформированы из крутых горных хребтов, прорезаемых могучими ледниками, выходами гигантского ледяного покрова внутренней части острова. Было очевидно, что эти ледники и обрывистые склоны гор преграждали нам путь вглубь суши из устья залива. Поэтому мы должны были доплыть до его изголовья. Вихревые облака и кольца тумана ограничивали видимость вглубь залива, когда мы в него входили, но отблески снежных склонов давали надежду на то, что оттуда можно будет начать сухопутное путешествие. Несколько участков грубой, кочковатой, покрытой травой земли, усеянной небольшими карстовыми озёрцами, лежали между ледниками у подножия гор, прорезанных глубокими шрамами осыпных кулуаров. Несколько величественных пиков и скал просматривались на фоне ледяного царства, отражаясь от сверкающих вод залива.

Наша маленькая бухта лежала внутри южного мыса залива Кинг Хаакон Бэй. Узкий разрыв в скалах, которые в этом месте были около ста футов высотой, являлся входом в бухту. Скалы продолжались внутри бухты с каждой стороны и сливались в холм, который спускался крутым склоном к каменистому пляжу. Склон, покрытый плотнокустовой травой, не был ровным. Он выполаживался в двух местах небольшими заболоченными террасами, усеянными замёрзшими лужами и пересохшими ручейками. Наша пещера была нишей в скале в левом конце пляжа. В этом месте скалы утёса подрезались, а выброшенная волнами галька образовала крутой склон, который мы спрямили, вытащив камни изнутри наружу. Затем мы сделали черновой пол, засыпав его сухостоем травы и придав ему удобную для наших спальных мешков форму. Вода стекала вниз по поверхности скалы и образовала длинные сосульки, которые свисали перед пещерой на длину около пятнадцати футов. На этих сосульках и с помощью вёсел мы растянули парус, обеспечив себя жильём, которое в наших обстоятельствах могло расцениваться как достаточно комфортное. В лагере, по крайней мере, было сухо, и мы с уверенностью переместили туда наши вещи. Мы построили камин и расположили наши спальные мешки и одеяла вокруг него. Пещера была около 8 футов глубиной и 12 футов шириной у входа.

Пока обустраивался лагерь, я и Крин поднялись по травяному склону позади пляжа на вершину мыса. Там, к нашей великой радости, мы обнаружили гнёзда альбатросов с птенцами. Неоперившиеся птенцы были толстыми и коренастыми, и мы без колебаний решили, что им суждено умереть в столь раннем возрасте. Нашим самым главным поводом для беспокойства на данном этапе был недостаток топлива. У нас были пайки на десять с небольшим дней и теперь мы знали, что кроме этого могли разжиться ещё и птицей, но если мы хотели иметь горячее питание, то обязаны были найти и топливо. Его привезённые с собой оставшиеся запасы были очень маленькими и, казалось целесообразным, сохранить их для использования в ожидавшем нас пешем путешествии. Морской слон или тюлень обеспечили бы нас как топливом, так и пищей, но мы никого в округе пока не видели. Утром мы разожгли в пещере огонь из дерева от обшивки палубы лодки и, несмотря на едкий дым от сырых палок, разъедавший наши и так воспалённые глаза, тепло и перспектива горячей пищи были достаточной компенсацией за это. Крин был за кока в тот день, и я предложил ему одеть очки, которые он случайно захватил с собой. Очки сильно помогли ему, когда он склонялся над огнём и мешал тушёное мясо. Что за мясо это было!!! Молодые альбатросы весили приблизительно по четырнадцать фунтов каждый, а после свежевания и разделки, как мы прикинули, не менее шести. На шесть человек приготовили четыре птицы вместе с бовриловским соусом для густоты. Их мякоть была белой и сочной, а не полностью сформировавшиеся кости практически таяли во ртах. Это был памятный обед. Когда мы наелись до отвала, то подсушили на углях костра табак и, довольные, закурили. Мы попытались подсушить нашу одежду, которая была пропитана солёной водой, но это не увенчалось успехом. Мы не могли позволить себе жечь костёр кроме как для приготовления пищи до тех пор, пока не найдутся жир или плавник.

Заключительный этап путешествия ещё предстояло предпринять. Я понимал, что состояние партии в целом, а в частности Макниша и Винсента, не позволит нам выйти в море, кроме разве что крайней необходимости. Наша лодка, помимо этого, была теперь без палубы, а я сомневался в стабильности погоды на острове. Мы находились в 150 милях от китобойной станции Стрёмнесс на морском побережье. Альтернативой морскому пути был вариант попытаться пересечь остров. Если мы не сможем этого сделать, то должны были обеспечить себя достаточным количеством продовольствия и топлива, чтобы продержаться зиму, но о такой перспективе нечего было и думать. На Элефанте двадцать два человека ожидали спасения, принести которое могли только мы. Их положение было ещё хуже, чем наше. Мы должны были поднажать. Но несколько дней должны были пройти, прежде чем наши силы в достаточной степени восстановятся, чтобы позволить нам догрести или пройти под парусом последние девять миль до изголовья залива. За это время мы могли бы сделать кое-какие приготовления, высушить одежду, воспользовавшись каждой крупицей тепла огня, который жгли для приготовления пищи. Той ночью мы легли спать рано, и я помню, что мне снилась гигантская волна, а также проснувшихся спутников, кричащих мне что-то, когда я смотрел наполовину закрытыми глазами на возвышающуюся скалу на противоположной стороне бухты. Незадолго до полуночи внезапно начался северо-восточный шторм с дождём и мокрым снегом. Он согнал в бухту часть ледниковых обломков и в 2 часа ночи (12 мая) наша маленькая гавань была наполнена льдом, который колыхался на волнах и выталкивался на пляж. Но у нас под ногами была твёрдая земля и мы могли смотреть на это без особого беспокойства. На рассвете пошёл дождь, температура была, пожалуй, самой высокой за последние многие месяцы. Сосульки, свисающие над нашей пещерой, таяли и ручейками стекали вниз, и мы были вынуждены быстро пересекать вход, чтобы не попасть под упавшую глыбу льда. Один такой кусок весом в пятнадцать или двадцать фунтов рухнул вниз, когда мы завтракали. Ещё мы обнаружили, что ночью снизу спального мешка Уорсли образовалась большая дыра. Уорсли проснулся от жжения в ногах и спросил соседей, всё ли в порядке с его спальным мешком, те посмотрели, но не увидели ничего особенного. У нас всех были поверхностно обморожены ноги, и это вызывало болезненное жжение конечностей до тех пор, пока со временем не слезала кожа. Уорсли подумал, что жар в ногах вызван обморожением и, оставшись в мешке, завалился спать дальше. Когда утром он проснулся, то обнаружил, что трава, которую мы положили на пол пещеры, затлела от уголька и прожгла большую дыру в спальном мешке под его ногами. Сами ноги, к счастью, не пострадали.

Наша команда провела спокойный день, приводя в порядок одежду и снаряжение, перебирая припасы, кушая и отдыхая. Несколько молодых альбатросов нашли свой благородный конец в нашем котелке. Птицы гнездились на небольшом плато справа от нашего пляжа. Ранее мы обнаружили, что когда высаживались с лодки в ночь на 10 Мая, то потеряли руль. Джеймс Кэрд сильно ударился кормой, когда мы выбирались на берег, и, по всей видимости, тогда руль и сбило. Тщательные обыски пляжа и скал в пределах нашей досягаемости ничего не дали. Это была очень серьёзная потеря, даже если путешествие к началу залива будет проходить в хорошую погоду. В сумерках лёд в бухте вставал дыбом и вылезал на берег. Он дошёл практически до гряды камней у края травы, где лежал Джеймс Кэрд. Некоторые из кусков льда вытолкнуло практически ко входу в нашу пещеру. Его фрагменты валялись всего в двух футах от Винсента, который лежал ниже всех, и всего в четырёх футах от кострища. Днём Крин и Маккарти принесли ещё шесть молодых альбатросов, так что мы были хорошо обеспечены свежей пищей. Температура воздуха этой ночью, вероятно, была не ниже 38 или 40 градусов (+5 °C), и нам стало даже неуютно в своих тесных спальниках от столь непривычного тепла. Наши чувства по отношению к соседям в этом плане варьировались. Когда температура была ниже 20 градусов, то мы старались прижаться как можно ближе друг к другу, но стоило температуре повыситься на несколько градусов, как тепло другого человека переставало быть благом. Лёд и волны угрожающе шумели всю ночь, но я слышал их только сквозь сон.

Утром в субботу 13 мая бухта всё ещё была полна льда, но уже во второй половине дня его отнесло отливом. А затем произошла удивительнейшая вещь. Приплыл руль, во всей огромной Атлантике, среди побережий двух континентов он выбрал в качестве места для приюта нашу бухту. Не веря своим глазам, мы наблюдали за тем, как он приближался, движимый капризным влиянием ветра и волн. Он подходил всё ближе и ближе, пока мы ждали на берегу с вёслами в руках и, в итоге, смогли его подхватить. Это, конечно, было невероятно! Стоял солнечный и ясный день, одежда подсыхала, силы возвращались. Бегущая среди травы и камней вода ласкала слух. Мы отнесли наши одеяла на вершину холма и попытались высушить их на ветру тремястами футами выше уровня моря. Во второй половине дня мы стали готовить Джеймс Кэрд к переходу к изголовью Кинг Хаакон Бэй. Полуденные наблюдения показали широту 54,10:47° ЮШ, но если верить немецкой карте, широта должна была быть 54,12° ЮШ. Вероятно, наблюдения Уорсли были более точны. Этой ночью мы поддерживали огонь до тех пор, пока не легли спать, ещё днём, лазая по скалам над бухтой, я увидел у подножья утёса выброшенный волнами разбитый шпангоут. Мы достали его, спустившись с обрыва и, таким образом, запаслись топливом и могли позволить себе жечь фрагменты палубы Джеймс Кэрда более свободно.

Утром того же дня (13 Мая) Уорсли и я отправились на северо-восток, чтобы осмотреть залив и, по возможности, собрать некоторую информацию, которая могла бы быть полезна на следующем этапе нашего путешествия. Это было нелегко, но пройдя за два часа около двух с половиной миль, мы смогли осмотреть верховья залива. Мы не смогли, к сожалению, хорошо рассмотреть местность, которую намеревались пересечь, чтобы достичь китобойной станции на другой стороне острова. Мы перешли несколько ручьёв и замёрзших карстовых озёр, и в месте, где вышли на пляж на берегу залива, нашли несколько обломков, 18-ти футовую балку (вероятно часть стеньги), несколько кусков обшивки и маленькую модель корабля, очевидно, детскую игрушку. Мы ужаснулись трагедии, свидетелем которой стала эта бедная безделушка. Мы также встретили нескольких папуанских пингвинов и молодого морского слона, которого Уорсли убил.

Когда в три часа дня, усталые, голодные, но довольные собой, мы вернулись обратно к пещере, то нашли ожидавший нас великолепный обед из тушёных альбатросов. Мы принесли с собой в робах большое количество жира и печень морского слона, чем сделали сюрприз нашим товарищам. Трудности лазания на обратном пути в лагерь почти убедили нас выбросить эти сокровища, но мы донесли их, за что и были вознаграждены в лагере. Протяжённый залив представлял великолепное зрелище даже для глаз, которые достаточно уже насмотрелись на окружающее величие и жаждали простых знакомых вещей из повседневной жизни. Его зелёно-голубые воды были покрыты зыбью, вздымаемой яростным северо-западным ветром. Горы, «суровые вершины, как яркие светила» проглядывались сквозь туман, а между ними с великого ледяного плато, лежавшего позади, стекали вниз огромные ледники. Мы насчитали двенадцать ледников и слышали каждые несколько минут вибрирующий рёв, вызванный откалывающимися от основных потоков массами льда.

14 мая мы занимались приготовлениями к раннему выходу на следующий день, если, конечно, продержится хорошая погода. Мы намеревались, если будет возможно, забрать по пути останки морского слона. К этому времени все оправились от раздражений, вызванных мокрой одеждой во время путешествия на лодке. Внутренние поверхности бёдер пострадали особенно сильно, и некоторое время после высадки в бухте передвигаться было крайне неудобно. Мы нанесли наш последний визит к гнездовью альбатросов на небольшом плато над пещерой посреди кочковатой травы, снежников и небольших озерков. Каждое гнездо состояло из насыпи более фута высотой, состоящей из травы, корней и земли. Альбатросы откладывают по одному яйцу и очень редко по два. Птенцы выводятся в январе и, прежде чем отправиться в море и стать самостоятельными, выкармливаются в гнезде родителями в течение почти семи месяцев. До четырёх месяцев птенцы представляют собой покрытые мягким пухом красивые белые комочки, но когда на сцене появились мы, их оперение было почти полным. Как правило, один из родителей всегда находился на страже рядом с гнездом. Нам очень не нравились атаки этих взрослых птиц, но голод был сильнее. На вкус птенцы были настолько хороши и помогали восстановиться до такой степени, что каждый раз, когда мы убивали одного из них, то ощущали глубокое чувство раскаяния.

15 мая стало великим днём. Мы позавтракали в 7.30 утра. Затем загрузили лодку и оттащили её вниз. Ночью прошёл сильный дождь и теперь дул порывистый северо-западный ветер вместе с туманной изморосью. Джеймс Кэрд направился в море с суровым видом, словно собирался на очередную битву. Мы прошли сквозь узкое жерло бухты и, поплыв мимо водорослей по обе стороны её уродливых скал, повернули к востоку, после чего весело поплыли вверх по заливу в солнечных лучах, пробивавшихся сквозь туман и в сверкающих в их свете отбрасываемых брызгах воды. В то ясное утро мы с нескрываемым любопытством взирали вокруг и испытывали чувство счастья. Мы даже напевали песню, и случайный наблюдатель, наподобие Робинзона Крузо, мог вполне принять нас за отправившуюся на пикник компанию, плывущую по норвежскому фьорду или по одному из прекрасных заливов западного побережья Новой Зеландии. Дул свежий ветер и, по мере продвижения, воды залива всё сильнее бились о побережье. Прибой был достаточно сильным, чтобы подвергнуть опасности лодку, если попытаться причалить на пляже, где лежал труп морского слона, поэтому мы решили идти к верховью залива без излишнего риска, мы наверняка могли рассчитывать найти морских слонов на верхних пляжах. Столь большие создания имеют привычку выбирать спокойные лежбища, защищённые от волн. Мы надеялись также найти пингвинов. Наши ожидания насчёт морских слонов оказались далеко небезосновательными. Ещё по мере приближения к изголовью залива мы услышали бычий рёв и вскоре увидели большие громоздкие фигуры животных, лежавших на пологом берегу. Мы обогнули заметный выступ на северной стороне залива (ныне Шеклтон Блаф, блаф (англ) – скальное образование в форме трапеции, далее по тексту встречается часто) и в 12.30 направили лодку к берегу на пологий пляж из песка и гальки с кочковатой травой выше ватерлинии. На нём лежали сотни морских слонов, и наша тревога относительно пищи исчезла. Мяса и жира было достаточно, чтобы обеспечить нашу партию на годы вперёд. Место высадки находилось приблизительно в полутора милях к западу от северо-восточной оконечности залива. К востоку от нас лежал язык ледника, заканчивающийся на пляже, но проходимый в направлении изголовья бухты, кроме как, разве что, во время сильного прибоя или высокой воды. Начался холодный моросящий дождь, и мы максимально быстро, насколько это было возможно, сделали себе жильё. Мы выволокли Джеймс Кэрд выше ватерлинии и перевернули его с подветренной (восточной) стороны выступа. Место было отделено от горного склона пологой сыпухой, поднимавшейся на двадцать или тридцать футов выше уровня моря. Вскоре мы превратили лодку в очень комфортабельную лачугу а-ля Пегготи, задерновав её по кругу травой, которую выкопали ножами. Один из бортов Джеймс Кэрд лежал на камнях, чтобы обеспечить низкий вход и, когда мы закончили, он выглядел так, как будто вырос в этом месте. Маккарти участвовал в этой работе с большим энтузиазмом. Морской слон обеспечил нас топливом и мясом, и вечер отдыха в лагере Пегготи был проведён в сытости и довольстве.

Наш лагерь, как я уже говорил, находился на северной стороне залива Кинг Хаакон Бэй недалеко от его изголовья. Путь к китобойной станции лежал мимо вдающегося в море конца ледника на восточной стороне лагеря и далее поднимался по снежному склону, который, казалось, выводил к перевалу в Хребте Эллардайса, который протянулся с северо-запада на юго-восток и формировал главный хребет Южной Джорджии. Этот хребет выполаживался напротив залива заметным понижением в направлении с востока на запад. Ледовое плато, покрывающее большую часть острова, заполняло долины и скрывало профиль земли, который проявлялся лишь высокими скальными хребтами, пиками и нунатаками. Когда мы осматривали местность из лагеря Пегготи, то ещё левее от нас просматривались два сравнительно лёгких пути на противоположный берег острова, но мы знали, что в этом месте он был необитаем (Поссешн Бэй, Залив Владения). Нам нужно было обратить внимание далее на восток, но из лагеря было невозможно оценить все препятствия, которые встретятся нам на пути. Я планировал подняться на выполаживание, а затем действовать по обстановке в выборе маршрута на восток к Стрёмнесс Бэй, где в небольших бухточках расположились китобойные станции Лейт, Хусвик и Стрёмнесс. Горный хребет с отвесными склонами, неприступными вершинами и крупными ледниками, лежавший к югу от Кинг Хаакон Бэй, казалось, являлся продолжением главного хребта. Между этим его ответвлением и перевалом над нашим лагерем был протяжённый заснеженный склон, поднимавшийся до внутреннего ледникового плато и достигавший скалистого гребня, перпендикулярного нашему пути и преграждавшему дальнейший путь. Этот хребет, по всей видимости, был боковым отрогом главного хребта. Его очертания выдавали четыре скальные вершины с перевалами между ними, которые издалека смотрелись вполне проходимыми.

Во вторник 16 мая погода была плохой и мы почти весь день провели под лодкой. Наша маленькая хижина была тесной, но предоставляла полную защиту от непогоды, и мы довольствовались ей с большим комфортом. Обильная еда из мяса и печени морского слона лишь увеличивала наше удовлетворение. Макниш рассказал, что днём видел крыс, питающихся объедками пищи, но это интересное наблюдение не подтвердилось. Вряд ли было возможно встретить крыс в таком месте, хотя и существовала мизерная возможность, что они попали на землю после кораблекрушения, и им удалось выжить в столь суровых условиях.

Следующим утром (в среду 17 мая) дул свежий запад-юго-западный бриз, с мокрым снегом, дождём и туманной пеленой. Я взял с собой на разведку Уорсли прогуляться к западу (ск. всего опечатка, востоку) с целью осмотреть местность, которую нужно было пересечь в начале путешествия. Мы обогнули конец впадавшего в море ледника и прошли ещё около мили по камням и покрытому снегом курумнику, после чего пересекли несколько крупных осыпей и морён. Мы выяснили, что вплоть до северо-восточного угла бухты было бы неплохо идти с санями, но не смогли получить большей информации относительно дальнейших условий из-за скрывших видимость снежных зарядов. Мы прождали с четверть часа просветления погоды, но были вынуждены повернуть обратно. Я убедился, однако, что мы сможем достичь снежного склона, ведущего к ледниковому плато внутренней части острова. Уорсли вычислил по карте, что расстояние от нашего лагеря до Хусвика на восточном азимуте было около семнадцати географических миль, но мы не рассчитывали, что сможем проследовать по прямой линии. Плотник начал делать сани для путешествия. Материалы, имеющиеся в его распоряжении, были ограничены в количестве и едва ли подходили по качеству.

18 мая, в четверг, мы привели в порядок наши вещи и оттащили сани к нижнему краю выступающего ледника. Сани оказались тяжёлыми и неудобными. Мы вынуждены были поднимать их на незаснеженных участках скал вдоль берега, и я понял, что будет слишком тяжело управляться с ними посреди снежных равнин, ледников и пиков острова. Со мной шли Уорсли и Крин и, посовещавшись, мы решили оставить спальные мешки и идти налегке. Мы брали с собой лишь трёхдневный запас еды на каждого и сухари. Еду упаковали в три мешка, так что каждый член команды тащил своё собственное питание. Кроме этого мы брали примус, заполненный топливом, небольшую плиту, плотницкое тесло (для использования в качестве ледоруба) и альпийскую верёвку, общей длиной пятьдесят футов вместе с узлами. Мы могли бы ей подстраховать себя на крутых склонах или при пересечении трещин на ледниках. Заполненный примус обеспечивал шесть готовок, которые заключались в подогреве сухих пайков. С собой мы также брали два коробка спичек, один целый, другой частично использованный. Мы оставляли в лагере полный коробок, взяв второй, в котором было сорок восемь спичек. Я очень сожалел о своих тяжёлых барбериевских треках, оставленных на льдине, и теперь довольствовался сравнительно лёгкими, к тому же в плохом состоянии. Плотник помог мне вкрутить несколько шурупов в подошву каждого ботинка для улучшения сцепления на льду. Шурупы были от Джеймс Кэрд.

Той ночью мы легли спать рано, но сон не шёл ко мне. Мои мысли были заняты задачей на следующий день. Погода стояла ясной и перспектива на ранний выход была хорошей. Мы собирались оставить слабых участников партии в лагере. Винсент находился всё в том же состоянии, он не мог идти. Макниш был очень слаб. Эти двое не могли поухаживать за собой и поэтому оставались под присмотром Маккарти. На него возлагалась очень трудная задача, если мы не сможем достичь китобойной станции. Расстояние до Хусвика, судя по карте, было не более семнадцати географических миль по прямой, но у нас были минимальные сведения о внутренней части острова. Никто никогда-либо не проникал далее чем на милю вглубь от побережья Южной Джорджии в любой её точке, и китобои, насколько я знал, считали остров непроходимым. В тот день, когда мы ходили к выступу ледника, то увидели трёх диких уток, летящих к началу залива с востока. Я надеялся, что присутствие этих птиц, указывало на травянистый покров и отсутствие снежных полей и ледников внутри острова, но надежда была не очень сильной.

Мы проснулись в 2 часа ночи в пятницу и часом спустя хуш был готов. Полная луна сияла в практически безоблачном небе, её лучи отражались от окружающих нас пиков и трещин ледопадов. Величественные вершины чётко выделялись на фоне неба и отбрасывали тёмные тени на воды залива. Задерживаться не было необходимости и мы вышли, как только поели. Макниш прошёлся с нами около 200 ярдов, на большее он был не способен. Затем мы попрощались, и он повернул назад к лагерю. Первой задачей было обойти край выступающего ледника, словно пальцами вгрызавшегося в сторону моря. Волны достигали перепонок этих пальцев, и нам пришлось стремительно перебегать эти ниши от одного пальца к другому, когда вода отступала. Вскоре мы достигли восточного края ледника и заметили его большую активность в этой точке. Изменения произошли за последние двадцать четыре часа. Несколько огромных глыб отколотого льда и груды грязи и камней говорили о постоянном движении льда. Ледник был словно гигантский плуг, движимый неудержимо в сторону моря.

За ледником на пляже валялись обломки потерпевших крушение кораблей. Мы заметили стойки из тикового дерева, обильно украшенные резьбой, которые, должно быть, были с кораблей ранних типов, окованные почти проржавевшим железом тимберсы, разбитые бочки и обычный океанический хлам. У нас были свои трудности и заботы, но, проходя мимо этого морского кладбища, мы подумали о том, свидетелями скольких трагедий являются эти вынесенные волнами фрагменты разбитых судов. Мы не останавливались и вскоре поднимались по снежному склону, направляясь на восток, на последний отрезок нашего долгого пути.

Заснеженная поверхность вызвала разочарование. Ещё два дня назад было возможно быстро передвигаться по жёсткому плотному фирну, теперь же на каждом шагу мы проваливались по щиколотку и продвижение было замедленным. После двух часов непрерывного восхождения мы были в 2500 футах над уровнем моря (~750 м, здесь и далее Шеклтон довольно сильно преувеличивает реальную высоту над уровнем моря, прим. пер.). Погода оставалась ясной и тихой, и по мере приближения хребтов и удаления западного побережья, раскинувшегося внизу, в ярком лунном свете было видно, что внутренняя островная часть была невероятно сложна. Высокие вершины, непролазные скалы, крутые снежные склоны и ледники были видны во всех направлениях, возвышаясь над снежной равниной, покрывающей ледяным щитом внутреннюю часть острова. Склон, по которому мы поднимались на хребет и наш курс вёл прямо вверх. Луна, которая оказалась хорошим помощником во время этого путешествия, отбрасывала в одном из мест длинные тени, и подсказала нам, что склон на нашем пути был сильно разорван. Вовремя предупреждённые, мы обошли огромный провал, способный поглотить армию. Залив был сейчас приблизительно в трёх милях от нас и постоянный грохот большого ледника у его изголовья доносился до нашего слуха. Этот ледник, который мы заметили во время пребывания в лагере Пегготи, казалось, обрушался почти непрерывно.

Я надеялся оглядеться, поднявшись наверх по склону, но как только он стал выполаживаться, снизу поднялся густой туман. Луна стала мутной и создавала рассеянный свет, который был ещё хуже, нежели тьма, поскольку в этом отражённом от тумана «молоке» было не понятно куда идти. Мы связались верёвкой в качестве меры предосторожности от падения в провалы, трещины и с обрывов, и я начал тропить по мягкому снегу. Мы растянулись на почти полную длину верёвки, чтобы была возможность идти хотя бы примерно по прямой, ибо если я забирал вправо или влево, когда шли сквозь густую пелену тумана, то последний человек на верёвке мог откорректировать направление. Таким образом, словно корабль с его «лево на борт», «право на борт» и «так держать» мы шагали в тумане следующие два часа.

Позже, когда рассвело, а туман поредел и поднялся, мы смотрели вниз с высоты около 3000 футов на то, что, казалось, огромным замёрзшим озером с дальним берегом, всё ещё скрытым в тумане. Мы остановились, чтобы съесть по куску сухаря, пока обсуждали, стоит ли спуститься вниз и пересечь плоскую поверхность «озера», или держать на хребет, которого уже почти достигли. Я решил спуститься, поскольку озеро лежало по пути. После часа сравнительно лёгкого перехода по снегу мы заметили тонкие линии трещин. Вскоре они стали увеличиваться в размерах и появились разломы, означавшие, что мы шли по леднику. Как только окончательно рассвело и туман рассеялся, озеро стало видно более чётко, но всё ещё не показался его восточный край. Чуть позже туман рассеялся окончательно, и тогда мы увидели, что наше озеро тянулось до самого горизонта, и внезапно поняли, что смотрели вниз на открытое море на восточном побережье острова. Лёгкие пульсации на берегу означали, что море даже не замёрзло, нас обманул коварный свет. Было очевидно, что мы находились в верховьях залива Поссешн Бэй и остров в этом месте не мог более пяти миль в ширину от изголовья Кинг Хаакон Бэй. Наша грубая карта была неточна. Ничего не оставалось, как снова подниматься на ледник. Было около семи часов утра и к девяти часам нам удалось вернуться на исходный рубеж. Мы вернулись к гребню, а затем повернули на юго-восток, как показывала карта, ещё два залива вдавались в восточное побережье перед бухтой Стрёмнесс. Было приятно осознавать, что мы будем во время нашего путешествия идти вдоль него, хотя пока видели лишь участок береговой линии, испещрённый обрывами скал и ледников. Идти туда, где люди жили в домах, освещённых электрическим светом. Туда, где нас ждали новости из внешнего мира и, прежде всего, средства спасения двадцати двух человек, оставшихся на острове Элефант.

<<< Назад
Вперед >>>

Генерация: 2.261. Запросов К БД/Cache: 2 / 0
Вверх Вниз