Книга: Макрохристианский мир в эпоху глобализации

Центральноазиатские региональные конфликты в международном контексте (А. З. Гончарук, Р. Н. Джангужин, Ю. В. Павленко, Б. А. Парахонский)

<<< Назад
Вперед >>>

Центральноазиатские региональные конфликты в международном контексте (А. З. Гончарук, Р. Н. Джангужин, Ю. В. Павленко, Б. А. Парахонский)

Политическая ситуация в Центральной Азии сегодня весьма нестабильна, что обусловлено общим низким уровнем жизни и ущемлением элементарных прав основной части местного населения, распространением на этой почве протестных настроений с опорой на мусульманский фундаментализм, столкновением интересов внерегиональных держав, недовольством установившимися здесь в 1990?х гг. авторитарными режимами, неустойчивостью спонтанно формирующегося модуля национальной идентичности стран региона, земляческо–клановым противоборством, обострением социально–экономических противоречий между разными общественными пластами и многим другим. Независимыми экспертами особо подчеркивается распространение панисламизма и пантюркизма, чреватое пандемией конфликтных зон, и на территорию России.

В Центральной Азии формируется особый тип общества, в котором авторитарный характер власти сосуществует с зачаточными, преимущественно внешними проявлениями демократии, традиционными нормами, местными обычаями и пережитками коммунистического порядка. На пути модернизации социально–политического устройства стоят большие трудности, преодоление которых связано с усугублением социальных и национальных конфликтов. Возрастание социально–экономического и имущественного неравенства сопровождается обострением общественных отношений как по вертикали, так и по горизонтали (между разными кланово–этническими и территориально–земляческими группировками, каждое из которых стремится занять достойное место в системе власти).

Оппозиционные группы образуются не столько вследствие консолидации вокруг конкретной идеологической системы, сколько в результате вытеснения определенных социальных групп на периферию властно–распределительных отношений. Правительства применяют все возможности репрессивных структур для подавления инакомыслия и проявлений общественного протеста, что ярко продемонстрировали события в Андижане в мае 2005 г., отказываясь легализировать существующую оппозицию.

Келейные механизмы принятия решений приводят ко все большей потере связи между властной верхушкой и массами населения, обществом в целом. Возникает необходимость постоянного ритуального подтверждения прочности связи между лидером и народом. При этом верхушка вовсе не заинтересована в развитии системы горизонтальных социальных связей и механизмов самоуправления, поскольку она укрепляет гражданское общество и противоречит авторитарному характеру власти. Таким образом, сама ситуация в сфере властных отношений, не говоря уже о бедности основной массы населения, провоцирует конфликты, способные подорвать основы общества и ввергнуть его в хаос.

Исторически Центральная Азия никогда не была зоной этноконфликтов, несмотря на то, что на ее территории издревле взаимодействовали крупные этнические массивы — иранский и тюркский, а также монгольский и тибетский. С середины XIX в. все более заметную роль здесь начинает играть русское и русскоязычное население, но и это не порождало этноконфликтов. Этническая конфронтация возникает только в условиях национально–территориального размежевания в 1920?х гг., когда принадлежавшие к определенной национальной группе влиятельные кланы, интегрировавшиеся в советскую политическую систему соответственно своей этнической принадлежности, делились властью и контролем над ресурсами определенных территорий с ближайшими к ним в этническом отношении родами. В их интересах было осуществлять политику этнически–языковой ассимиляции национальных меньшинств, которые жили в границах соответствующих административных единиц. Последствия такой политики и стали причиной межэтнических потрясений в регионе.

С ослаблением центральной власти в СССР уже в 1990 г. в Ферганской долине под Ошем происходили спровоцированные неурегулированными земельными отношениями жестокие столкновения между киргизами и узбеками. Кровавые погромы турок–месхетинцев на фоне общего обострения социально–экономической и политической ситуации в Ферганской долине, как и беспорядки в Душанбе и прикаспийском городе Казахстана Новом Узене, имели место в последние два года существования Советского Союза. За ними также стояли свои социально–экономические причины, но формальным признаком деления на «своих» и «чужих» выступал национальный фактор.

Важной причиной роста напряженности в регионе является укрепляющий в последние годы свои позиции радикальный исламизм. Ираноязычные и тюркоязычные народы Центральной Азии, как о том уже говорилось выше, традиционно исповедуют ислам, а такие города, как Бухара, Самарканд, Хорезм, Герат, уже в раннем Средневековье превратились в крупные центры мусульманской культуры. Очевидно, что народы Центральной Азии имеют право обратиться к попранным коммунистами своим исконным ценностям, создавать исламские центры и институты. Однако представители политических сил, твердящие о возможности построения исламского государства в этом регионе, выдают желаемое за действительное. Объективные условия для построения такого рода государственного порядка, по крайней мере на данный момент, отсутствуют886.

Известно, что любая институциональная религия — это, кроме всего (и прежде всего), еше и культура, требующая определенных нормативных привычек и безусловного наследования нравственно–эстетических императивов. Тем не менее, наследственность культурных традиций за годы советской власти была обезображена и отторгнута от широких слоев населения. Заменителем социальной культуры для народов региона стали абстрактные декларации коммунистической идеологии, так и не воспринятой обществом. Поэтому большинством населения новых государств Центральной Азии, отчужденном от культуры и, в частности, от собственных национальных традиций, сегодня едва ли могут быть правильно поняты и беспрекословно восприняты исламские ценности и жесткие принципы исламской жизни. Для их усвоения и воплощения в жизнь необходимо иметь социально организованное и политически структурированное общество, готовое принять их как безусловную данность. А такого общества сегодня в этом регионе пока что нет.

К тому же, для подготовки общественного сознания к восприятию институционного ислама необходимы усилия тысяч ученых–исламоведов из среды местного населения. Когда-то такие люди здесь действительно были, и потому именно их стремились уничтожить в первую очередь как советская, так и китайская власти. Если даже предположить, что в Центральной Азии все же возникнет новое исламское государство, то нельзя не учитывать резко отрицательного отношения к нему со стороны ближайших соседей — России и Китая.

Духовное управление мусульманами (казиат) является общим для стран ЦА, а узбеки и таджики связаны многочисленными родственными и религиозными связями. В таких условиях исламская угроза оказалась общей опасностью для властвующих сообществ обоих государств. Борьба исламистов против «коммунистического рабства» выполняла консолидирующую роль и, вполне естественно, получала значительную поддержку извне.

Лидеры исламских вооруженных формирований, в большинстве своем выходцы из Ферганской долины, знают настроения населения региона не из официальных газетных статей и готовы со всей решимостью «выполнить социальные ожидания», которые существуют среди части населения. Однако массы рядовых граждан находятся в неведении относительно своей дальнейшей судьбы, которая, в случае победы радикальных лидеров, может стать еще более плачевной, скатиться в полное мракобесие благодаря темным и некультурным силам, имеющим такое же представление об исламских ценностях, как их предшественники, коммунистические ставленники Кремля, о марксизме, в частности, и об универсальных ценностях общечеловеческой культуры в целом.

Важным конфликтогенным фактором в Центральной Азии выступает в значительной мере контролируемый исламистами наркобизнес. Издавна предгорья Иссыккульской впадины славились лучшим в мире опиумным маком. А экономика Афганистана в течение последних десятилетий вообще ориентирована на его выращивание как единственную макокультуру, обеспечивающую жизнесуществование большинства населения. История региона преисполнена кровавыми столкновениями между наркодельцами. Не случайно последние отряды среднеазиатского басмачества оставались здесь вплоть до 1940 г. В дальнейшем эти маршруты перешли под контроль советских спецслужб и вся информация о посевах опиумного мака подпадала под гриф «совершенно секретно».

Согласно косвенным свидетельствам турок–месхетинцев (репрессированных и этапированных сталинским режимом из Грузии на территорию Средней Азии, в частности в Ферганскую долину, в 1944 г.), пострадавших во время событий 1989 г., их община специализировалась на контроле всей инфраструктуры, связанной с наркотрафиком и представляла собою не социальный слой, а строго закрытую «производственную группу». Ее материальное положение выгодно отличалось от имущественного состояния других жителей долины. А в Афганистане сама жизнь племенной верхушки, вооруженных формирований и даже рядовых земледелъцев–декхан непосредственно зависит от наркоторговли, контролируемой преимущественно исламистскими группами.

Ислам, несмотря на продолжительный период его притеснений в советское время, прочно закрепился в менталитете местных этносов, олицетворяя собою тысячелетнюю культурную и государственно–политическую традицию. При отсутствии демократической оппозиции и независимой печати, слабого распространения национально–демократических идей именно мечеть аккумулирует массовое общественное недовольство. При этом активизация ислама создала значительную угрозу интересам партийно–номенклатурной элиты, воспитанной в духе советского атеизма. Ее непродуманные и избыточно жестокие меры, примером чего является расстрел демонстрации гражданского населения в Андижане (Ферганская долина) в мае 2005 г. и тотальные репрессии узбекских властей против оппозиционо настроенных граждан, не скрывающих своей мусульманской идентичности, лишь способствуют росту исламистских антиправительственных настроений.

Наиболее острая ситуация на рубеже 80–90?х гг. XX в. сложилась в Таджикистане, где в советское время национально консолидированное общество так и не сформировалось, а границы страны, учитывая способ их образования, остаются довольно искусственными. В 20?х гг. всех, кто говорил на фарси, определяли как таджиков, хотя представляется очевидным, что такой способ определения этнической идентичности весьма сомнителен. Центры таких очагов фарсиязычной культуры, как Самарканд и Бухара, окруженные узбекскими поселениями, в течение последнего тысячелетия (после падения государства Саманидов) находились под управлением тюркских династий. В условиях нарастания антибольшевистских восстаний, с целью расщепления сил сопротивления, в 1924 г. территория компактного проживания фарсиязычного населения была выделена в автономную республику Таджикистан в составе Узбекистана. Лишь в 1929 г., когда басмаческое движение пошло на убыль, он получил статус союзной республики.

Таджикистан был беднейшей республикой СССР, субсидированной больше чем на 40% (1991 г.) в условиях большого торгового дефицита (в 1989–1990 гг. преимущество импорта из других республик региона над экспортом составляло 50%). Потеря дотаций из Центра после распада СССР заставила посткоммунистическое правительство республики искать новые источники поддержки, в частности, в местном регионализме, патриархальноклановых связях и т. п.

Детонатором к развертыванию конфликта в Таджикистане послужили два взаимосвязанных события: распад СССР в августе 1991 г. и крах правительства Наджибуллы в Афганистане в апреле 1992 г. Первое привело к почти полной политической дезориентации правящих кругов страны, а второе, обусловив обострение гражданской войны в Афганистане, усилило напряженность на южных границах Таджикистана.

В 1991 г. консервативные лидеры страны не колеблясь поддержали попытку государственного переворота 19 августа, но после его краха, 9 сентября 1991 г., провозгласили независимость. В конце 1991 г. Таджикистан присоединился к СНГ, в январе 1992 г. — к ОБСЕ, в марте 1992 г. вступил в ООН.

Таджикистан получил независимость, не имея четкой национальной идентичности, надлежащей экономической и налоговой базы, надежных структур национальной безопасности. При таких условиях ликвидация советско–коммунистической системы и противоречивые попытки демократизации страны привели лишь к разрушению социальных учреждений и росту опасности для жизни населения, вынужденного прибегать к самообороне. Последнее способствовало разгоранию вооруженной борьбы между территориально–кланово–субэтническими группами.

Противостояние партийно–номенклатурной элиты и политиков «новой волны», вообще характерное для постсоветского пространства, в условиях Таджикистана (при отсутствии должного уровня политической культуры) привело к затяжной гражданской войне. Идеи исламского радикализма сделали ее особенно жестокой. Ситуация осложнялась вмешательством Москвы и Ташкента. Россия стремилась сохранить контроль над военными и военно–космическими объектами в Таджикистане, его урановыми и золотосодержащими рудниками, а также мощным алюминиевым комбинатом. Для Узбекистана целостность и стабильность Таджикистана является чрезвычайно важной, ввиду возможности бегства на его территорию таджикских узбеков, а значит, усиления там исламистских настроений.

Внешние силы юридически оформили свое право вмешательства в дела Таджикистана подписанием в мае 1992 г. Ташкентского пакта о коллективной обороне стран постсоветских центральноазиастских государств и России. 3 сентября 1992 г. президенты Узбекистана, РФ и Кыргызстана решили, что таджикский конфликт угрожает безопасности СНГ. Было определено, что, поскольку Таджикистан не в состоянии остановить наступление исламистов и локализовать расширение зоны вооруженной конфронтации, эта проблема становится общей для властных структур всех стран региона.

Внутренний гражданский конфликт в Таджикистане был осложнен и традиционным узбекско–таджикским противостоянием. И хотя последнее обстоятельство нельзя считать первостепенным фактором развития событий, однако оно все же было способно существенно повлиять на распространение зоны вооруженного конфликта. Можно прогнозировать, что и в дальнейшем узбекско–таджикские взаимоотношения будут приобретать особую остроту в населенных преимущественно таджиками Бухаре и Самарканде, являющимися старинными центрами фарсиязычной культуры и занимающими видное место в определении таджикской идентичности. Ведь именно с ними связана деятельность таких гениев мировой истории, как Рудаки, Ибн Сино (Авиценна), Аль–Бируни и многих других поэтов и ученых, которых таджикские историки идентифицируют со средневековым этапом развития таджикского народа. Вопрос исторической наследственности имеет положительное значение для развития молодых независимых государств.

Но он же в условиях политизации может стать одной из причин межгосударственных споров и конфликтов.

Особое беспокойство всех сторон, заинтересованных в региональной стабилизации, вызвала активизация афганских талибов, захвативших осенью 1996 г. Кабул, а затем и север Афганистана. На саммите в Алматы 4 октября 1996 г. президенты Казахстана, Кыргызстана, Узбекистана, Таджикистана и тогдашний премьер–министр России Е. Примаков решили принять меры относительно недопущения распространения военных действий с афганской стороны на территорию стран СНГ. Опасность альянса таджикских исламистов и талибов сделала правительство Душанбе более уступчивым. Благодаря совместной дипломатической активности Тегерана, Ташкента и Москвы, к концу 1996 г. в целом удалось найти пути урегулирования таджикского конфликта. В начале 1997 г. был достигнут компромисс между И. Рахмоновым и оппозицией, предусматривавший участие последней в управлении страной. Отношения с Узбекистаном были нормализованы, а в начале 1998 г. Таджикистан присоединился к Экономическому союзу центральноазиатских стран.

Гражданская война привела к разрушению экономики страны, массовому бегству людей в Афганистан и страны СНГ, в особенности в Россию. Но распад Таджикистана удалось предотвратить, найдя приемлемый вариант распределения власти между противоборствующими сторонами.

Однако наиболее кровавым, затяжным и дестабилизирующим положением в Центральной Азии является афганский конфликт. Афганистан стал последней горячей точкой военно–политического противостояния в биполярном мире. В терминах «дугинской» геополитики он определяется как момент в борьбе евразийского государства суши, СССР и морских держав Западного мира, прежде всего США, которые взяли на вооружение «стратегию Анаконды», суть которой состоит в сужении сферы влияния и контроля евразийского хартленда, то есть России.

Во 2?й пол. XIX — 1?й трети XX вв. борьба за контроль над Афганистаном разворачивалась между Российской (советской) и Британской империями. Позднее в качестве глобальной сверхдержавы в борьбу включаются США. Если стратегической целью России было обеспечение выхода к южным морям, то задача Великобритании состояла в противодействии распространению сферы доминирования России на Среднем Востоке. Ныне геополитическая борьба вокруг Афганистана приобретает более сложные формы в связи с усилением радикальных исламистских тенденций во всем мусульманском мире, с активизацией в международной политике Китая, Пакистана и Ирана, появлением новых независимых центральноазиатских государств и дезинтеграционными процессами в некоторых из них. Сам же Афганистан и до и, тем более, после вывода оттуда советских войск, находится в состоянии политического хаоса, который проамериканское правительство X. Карзая пытается камуфлировать, но не способно ликвидировать даже при помощи военных контингентов НАТО.

После 2?й англо–афганской войны по договору 1879 г. Афганистан оказался под протекторатом Британской империи, что определило ее выход к центральноазиатским областям, находившимся под контролем России.

Противостояние двух государств обострилось в связи с присоединением к России Мерва в 1884 г. Но ситуацию удалось уладить дипломатическим путем. В 1885 г. была установлена линия размежевания между Россией и Афганистаном, а в 1895 г., по англо–российскому соглашению, проведена также граница на Памире. Эта разграничительная линия сохраняется и ныне в качестве границы между Афганистаном и его северными соседями.

В 1919 г. Афганистан фактически избавляется английской опеки, в 1921 г. подписывает дружеский договор с Советской Россией, а в 1926 г. — договор с СССР о нейтралитете и взаимном ненападении. Последнее соглашение предусматривало взаимную поддержку в случае нападения на одну из сторон третьего государства. Во Второй мировой войне Афганистан сохранял нейтралитет, которого стремился придерживаться и в послевоенном противостоянии СССР и США, однако все более подпадал под влияние первого.

В 1950–1980?х гг. Афганистан все больше экономически подключается к центральноазиатскому региону в пределах СССР. Размещение главных производственных объектов на севере Афганистана облегчало интеграцию экономики страны в единый комплекс. Его основным элементом становится разработка месторождений природного газа возле Шибиргана в провинции Джуджан, откуда в 80?х гг. ежегодно шло примерно 3 млрд куб. м газа в советскую часть региона. Южнотаджикский территориально–производственный комплекс имел и афганскую ветвь: в Мазари–Шарифе был построен завод азотных удобрений, а в 1982 г. завершено строительство железнодорожно–автотранспортного моста через Амударью (Хайратан–Термез), который соединил железнодорожные сети СССР и Афганистана.

Афганская армия получала оружие из СССР, а подготовка кадров осуществлялась под руководством советских инструкторов, что существенно повлияло на события 1978 г. В 1973 г. последний король Афганистана Мухаммед Закир–шах (1933–1973 гг.) был устранен от власти своим бывшим министром Мухаммедом Даудом, которого поддержала афганская компартия (НДПА). В годы его авторитарного правления (1973–1978 гг.) значительно усилилось влияние СССР, хотя, начиная с 1977 г., внешнеполитические ориентации М. Дауда изменяются в сторону сотрудничества с Западом и исламскими странами.

Политические репрессии правительства против НДПА спровоцировали осуществленный военными прокоммунистический переворот в конце апреля 1978 г. Афганистан был провозглашен демократической республикой, которую возглавил лидер НДПА Н. Тараки. В декабре того же года он подписал Договор о дружбе, добрососедстве и сотрудничестве с СССР. С помощью советских специалистов и советников в стране начинается ускоренное строительство социализма в его советской версии. Однако непродуманные скороспелые реформы вызвали сопротивление населения и его массовый исход в Пакистан (в 1980 г. — около 1 млн, весной 1983 г. — 3 млн чел.). Исламское духовенство провозгласило священную войну (джихад) против неверных, и фундаменталисты во главе с Б. Раббани и Г. Хекматьяром встали на путь вооруженного восстания, подняв мятеж в Джелалабаде в апреле 1979 г. Службы США, в соответствии со стратегическим планом З. Бжезинского, оказали значительную материальную и политическую поддержку силам афганской оппозиции.

Вместе с тем, в НДПА началась борьба фракций за власть («хальк» — Н. Тараки?X. Амина и «парчам» — Б. Кармаля). 14 сентября 1979 г. президент Н. Тараки был убит, а новое правительство X. Амина попробовало переориентировать страну на Пакистан и США. В конце декабря 1979 г. спецчасти советского Главного разведывательного управления (ГРУ) захватили президентский дворец и ликвидировали X. Амина. В Кабульском аэропорту высадился советский десант, взявший под контроль столицу страны. Одновременно происходило масштабное вторжение советских войск с севера. Вследствие этих событий был установлен марионеточный режим Б. Кармаля.

18 января 1980 г. Генеральная Ассамблея ООН квалифицировала советское вторжение как акт агрессии и решительно его осудила. Из близлежащих государств лишь Индия положительно отнеслась к введению советских войск в Афганистан и признала Кабульский режим. Пакистан же решительно поддержал афганскую оппозицию и предоставил свою территорию для подготовки ее вооруженных группировок. С ним был солидарен Китай. Иран, вовлеченный в войну с Ираком, высказывал моральное осуждение агрессии и развернул масштабную исламистскую пропаганду с призывами к афганцам свергнуть власть советских оккупантов.

С момента оккупации в Афганистане с каждым годом наростало исламистское сопротивление советским войскам и режиму Б. Кармаля, которые все более утрачивали контроль над ситуацией в стране. В ноябре 1986 г. дискредитированный Б. Кармаль был отстранен от власти и к руководству страной пришел более умеренный Н. Наджибулла. К этому времени (в связи с перестроечными процессами в СССР) международная ситуация вокруг Афганистана принципиально изменилась, и 15 мая 1988 г. из страны начался вывод советских войск, завершенный 15 февраля 1989 г.

Однако уход советских войск способствовал усилению борьбы между группировками в самом Афганистане, все более утрачивавшего единство во время войны. В 1992–1994 гг. в Афганистане сформировалось несколько территориально–политических единиц: центральное правительство в Кабуле (президент Б. Раббани), северная, в этническом отношении преимущественно узбекская, группа в Мазари–Шарифе (генерал Дустум), северо–восточная таджикская группа (Ахмад Шах Масуд), пуштунские группировки на востоке и юге (Г. Хекматьяр), пуштуны–дуррани в Кандагаре, западная группа Исмаил–хана и шииты–хазарейцы в Хазараджате. На юге страны заявило о себе крайне фундаменталистское движение Талибан. Все они, так или иначе, поддерживались извне, со стороны Пакистана, Ирана, России, Узбекистана, Саудовской Аравии, США и пр.

Сложившийся балланс сил сохранялся до активизации осенью 1994 г. отрядов талибов, которые, при поддержке Пакистана, быстро установили контроль над большей частью территории страны и осенью 1996 г. овладели Кабулом. Наступлению талибов предшествовала поездка в контролируемые ими районы пакистанского министра внутренних дел и посла США в Исламабаде. С установлением диктатуры талибов в Афганистане начались насаждение исламского фундаментализма и соответствующая представлениям его адептов о порядке тотальная принудительная архаизация социально–экономической жизни, что вызвало неприятие со стороны мировой общественности. Правительство талибов было официально признано лишь Пакистаном, Саудовской Аравией и Объединенными Арабскими Эмиратами, но Запад, прежде всего США, постсоветские центральноазиатские государства во главе с Россией и шиитский Иран, заняли по отношению к талибам враждебную позицию, опасаясь фрустрации в регионе и мире в целом радикального суннизма.

Террористические нападения на Нью–Йорк и Вашингтон 11 сентября 2001 г., в которых без каких-либо доказательств была обвинена радикальная исламистская организация Аль–Каида, ранее производившая атаки на американские объекты в Азии и Африке, стали прекрасным поводом для вторжения возглавляемых США сил НАТО в Афганистан и свержения режима талибов. В Кабуле было поставлено полностью зависимое от Соединенных Штатов правительство X. Карзая (которого в 2004 г. Запад признал законно избранным президентом страны). Но его власть и сегодня реально присутствует лишь там, где располагаются американские войска — собственно в столице и в некоторых близлежащих к ней местностях. На 9/10 территории фактически властвуют, но не правят, местные кланово–племенные предводители, основной статьей доходов которых является наркоторговля. Тем не менее, американцы достигли своей главной цели: овладели чрезвычайно важной в геостратегическом отношении базой Барам в горах над Кабулом, откуда при помощи ракет средней дальности и стратегической авиации можно контролировать большую часть территорий Центральной Азии, Ирана (с зоной Персидского залива) и Индостана.

Страны Центральной Азии заинтересованы в установлении прочного мира в Афганистане, поскольку по его территории традиционно проходят пути, связывающие их с Индостаном и портами на побережье Индийского океана (прежде всего, Карачи). Особенно в афганском умиротворении заинтересован Туркменистан, подписавший в 1995 г. соглашение с американской нефтяной компанией «Юнокап» о сооружении газового трубопровода через Герат и Кандагар к Карачи. В случае его реализации должна произойти существенная переориентация экономики Центральной Азии в южном направлении. При установлении в Афганистане прочного мира был бы восстановлен и древний торговый маршрут (южное ответвление Великого шелкового пути) от Бухары и Самарканда через Термез и Кабул в Пакистан и Индию, что содействовало бы экономическому развитию Южного Узбекистана, Западного Таджикистана и Северного Афганистана.

Однако на сегодняшний день Афганистан остается расщепленным и как государство существует лишь номинально, поскольку и после поражения талибов их отряды полностью не ликвидированы, а Аль–Каида продолжает действовать во всем мире. Поэтому угроза распространения исламского радикализма на территории Таджикистана, Узбекистана, Пенджаба и Кашмира, а также в китайской Синьцзян–Уйгурии, где уже было зафиксировано появление талибских эмиссаров, остается реальной. В частности, в Синьцзяне в среде коренного уйгурского мусульманского населения имеются для этого вполне определенные предпосылки.

В конце XIX ст. население Синъцзян–Уйгурии составляли в основном тюркоязычные мусульмане–сунниты — уйгуры, казахи, узбеки, таджики, киргизы, а также китайцы (большей частью солдаты, чиновники, ремесленники, торговцы), мусульмане–дунгане, ламаисты монголы–тюркюты (потомки тех калмыков, которые во 2?й пол. XVIII в. возвратились в Джунгарию с Нижней Волги), исповедующие суннитский ислам.

Во время Синьхайской революции в Китае (1911–1913) одновременно с обособлением от Пекина Внешней Монголии и Тибета начались уйгурские волнения в Восточном Туркестане. Но китайцам удалось удержать его под своим контролем и после падения династии Цин. Внутренняя борьба в Китае привела к новой революции 1925–1927 гг. Ее базой стал Южный Китай, куда прибыли советские военные советники. СССР поддерживал повстанцев–коммунистов, а западные страны — силы гоминдана, лидер которого Чан Кайши в 1927 г. подавил леворадикальное движение. Следствием этого стало установление в Синьцзяне еще более жесткого китайского режима Цзинь Шуженя (в 1928 г.).

Национально–религиозные притеснения со стороны китайских военных, как и надежда обрести независимость в условиях общего развала Китайского государства, привели в 1931 г. к ряду уйгурско–мусульманских восстаний. В апреле 1933 г. в городе Урумчи (центре провинции) к власти пришло коалиционное местное правительство во главе с китайским авантюристом Шен Шицаем, который избрал курс на либерализацию и установление этнического равноправия. В это время в самом Китае ситуация радикально изменялась. Под ударами гоминдановских войск падали советские районы, и коммунистические силы в 1934 г. были вынуждены начать отступление на северо–запад, где в 1936 г. на стыке провинций Шеньси и Ганьсу ими было создано минигосударство, в котором с 1935 г. ведущую роль начинает играть Мао Цзедун.

Синьцзян–Уйгурия таким образом оказалась в окружении коммунистических сил — СССР, Монголии и китайских красных. Понятно, что в создавшейся ситуации местное синьцзян–уйгурское правительство проводило если не прокоммунистическую, то, по крайней мере, в значительной степени ориентированную на СССР политику, развивало с ним экономические и культурные связи. Советское влияние росло и в контролируемых китайскими коммунистами провинциях Шеньси и Ганьсу — т. наз. особом районе Китая.

Однако в 1941 г., когда СССР был поглощен войной с Германией, а гоминдановские силы, отступая под давлением японцев, окружали коммунистические районы, политика Шен Шицая приобрела откровенно гоминдановское направление. Это обострило ситуацию в Синьцзяне, тем более, что с 1943 г. советское правительство, уже уверенное в грядущей победе над Германией, снова стало уделять внимание азиатским делам. Против Шен Шицая начались выступления в районе Верхней Или, где преобладало казахское население, и на юге Синьцзяна среди мусульман–уйгуров. Предполагается, что за этими событиями стоял СССР, хотя он к тому времени и признавал правительство Чан Кайши.

В сентябре 1945 г. в северных районах Синьцзяна (Восточная Джунгария) власть прогоминдановских сил была упразднена, а в январе 1946 г. к власти в провинции пришло коалиционное правительство, состоявшее из представителей всех основных этнических групп и политических сил края. С окончательной победой коммунистов в Китае потребность в таком правительстве отпала, и Синьцзян–Уйгурия отошла непосредственно под юрисдикцию Пекинской власти.

На протяжении 1950?х гг., благодаря политической стабилизации и проведению преобразований, направленных на развитие региона, в нем происходили некоторые положительные изменения. Провинция в 1955 г. была превращена в Синьцзян–Уйгурский автономный район (СУАР), с декларацией национальных прав уйгуров и других национальных меньшинств. Но с провозглашением Мао Цзедуном курса «большого скачка» и тем более во время «культурной революции» 60?х гг. здесь усиливаются репрессии против уйгурской интеллигенции, зачастую переходившие в кровавые погромы и резню некитайцев. Поэтому уйгурское, казахское и прочее тюркоязычное население искало спасения, переходя советскую границу, что вызвало напряженность в советско–китайских взаимоотношениях. Вместе с тем, из основных районов Китая в Синьцзян–Уйгурию направлялись китайские переселенцы, в том числе ссыльные, сначала жертвы «культурной революции», а потом и ее активисты — бывшие хунвейбины.

Провозглашение независимости странами постсоветской Центральной Азии обеспокоило Пекин, остерегающийся возможности распространения подобных процессов на Синьцзян. В частности, уйгурские национальные активисты выдвинули лозунг улучшения социально–бытовых условий жизни населения, причем в ходе разворачивавшейся «всенародной» борьбы за лучшую жизнь стали выдвигаться и политические требования, в том числе и о предоставлении независимости. В связи с этим деятельность таких организаций, как «Восточный Туркестан», вызвало повышенную тревогу китайских властей.

Главной движущей силой, борющейся за независимость автономного района, являются уйгуры. Остальные населяющие его народы, хотя и поддерживают последних в их борьбе против давления со стороны Пекина, но солидаризируются с ними только в вопросах улучшения благосостояния. Уйгуров в Китае около 8,5 млн (всего в мире приблизительно 12 млн) и они составляют немногим более 0,5% от общего населения страны. Поэтому едва ли их борьба за независимость (притом что неизвестно, какая часть уйгурского общества эту идею в самом деле поддерживает) в недалеком будущем принесет ощутимые плоды. Обретение уйгурами независимости возможно лишь в случае, если Китай испытает катастрофу, подобную той, что привела к краху СССР. Однако оснований для предположений о таком направлении развития событий явно недостаточно.

Сегодня Синьцзян, наряду с другими районами Китая, находится в состоянии экономического подъема. По темпам экономических преобразований столица автономного района Урумчи не уступает другим провинциальным центрам. Объем иностранного капитала, привлекаемого в Синьцзян–Уйгурский автономный район, все более увеличивается. Тем не менее, экономический бум пока еще не столь положительно отразился на жизненном уровне рядового населения автономного района, особенно его коренных народов, как в приморских провинциях «Поднебесной». Власть и предпринимательство находятся в основном в руках этнических китайцев (ханьцев). Высокий уровень инфляции и приток переселенцев с востока, поощряемый на государственном уровне, задевает интересы местного населения. Последнее обстоятельство способствует активизации террористической деятельности исламистских боевиков; причем не только в Урумчи, Кашгаре, Карамае или Турфане, но и в самой столице страны — Пекине (как, например, 7 марта 1997 г.).

Учитывая ослабление в Центральной Азии позиций России, а также экономическую, военную и политическую слабость новых независимых государств региона, в особенности Кыргызстана и Таджикистана, на фоне общей трансазиатской интенсификации товарообмена и строительства скоростной железной дороги, стратегическое и транзитное значение Синьцзян–Уйгурии для Китая и мирового сообщества в целом будет все более возрастать.

Развитие региональной системы коллективной безопасности в Центральной Азии находится еще на начальной стадии. 9 октября 1992 г. в Бишкеке постсоветскими странами региона (за исключением Туркменистана) была принята Концепция военной безопасности, а 8 июля 1994 г. президентами Казахстана, Узбекистана и Кыргызстана было подписано соглашение о военно–техническом сотрудничестве. В рамках Экономического союза государств Центральной Азии создан Совет министров обороны, рассматривающий конкретные предложения по военному сотрудничеству в регионе.

Перспективным в деле улаживания имеющихся и предотвращение новых конфликтов в регионе может стать уже упоминавшийся выше «Шанхайский форум». 26 апреля 1996 г. в Шанхае главы пяти государств — Казахстана, Кыргызстана, Китая, России и Таджикистана — подписали соглашение об укреплении доверия в военной сфере в районе границ стран СНГ и Китая. Через год, в апреле 1997 г., в Москве руководителями указанных стран был подписан договор о взаимном сокращении вооруженных сил у их общих границ. Эти два соглашения впервые в Азии начертали новую систему многосторонних мероприятий, направленных на формирование системы коллективной безопасности.

Необходимо отметить, что перспективы расширения участия КНР в делах новых государств Центральной Азии беспокоит Россию, тем более, что сегодня Китай с его огромным экономическим потенциалом и гибкой политикой является наиболее удобным партнером для стран региона. Кроме того, привлечение Пекина к участию в региональных процессах обусловлено попыткой центральноазиатских стран уравновесить политическое влияние Москвы. Однако наличие проблем, представляющих взаимный интерес для стран региона и России, обуславливает то, что последняя и в дальнейшем будет иметь существенное влияние в Центральной Азии.

Заинтересованность своим участием в работе «шанхайской группы» проявляют также Индия, Пакистан и, по некоторым данным, Иран и Монголия. Поэтому можно допускать в перспективе создание довольно влиятельного политического объединения, способного воздействовать на ситуацию в макрорегионе.

Амбивалентность геополитической ситуации в центральноазиатском регионе и его стыковая в цивилизационном отношении природа делают возможным, с одной стороны, проникновение в него влиятельных государств, а с другой — выбор рассматриваемыми странами направления собственной активности. Если активность будет направляться в разные стороны, регион будет терять целостность и перспективу общего развития. Ситуация расхождения интересов может углубляться также вследствие межэтнической и межгосударственной конфронтации, которая, в худшем случае, приведет к фрагментации региона, кое-где до уровня отдельных областей. В таком случае следует ожидать возникновения более острых и масштабных, чем это было и имеет место теперь, конфликтов. Если же политика центральноазиатских государств будет согласованной, то не исключено преобразование региона во влиятельный геополитический фактор, с которым должны будут считаться на международной арене. Поэтому консолидация центральноазиатских государств окзывается одним из необходимых условий обеспечения безопасности и стабильности в регионе.

<<< Назад
Вперед >>>
Оглавление статьи/книги

Генерация: 1.591. Запросов К БД/Cache: 3 / 1
Вверх Вниз