Книга: Макрохристианский мир в эпоху глобализации

Русская православная (Восточнославянско–Православная) цивилизация в прошлом и настоящем (С. Л. Удовик)

<<< Назад
Вперед >>>

Русская православная (Восточнославянско–Православная) цивилизация в прошлом и настоящем (С. Л. Удовик)

После распада Советского Союза бывшие республики оперативно приступили к государственному строительству сверху: создали формальные государственные органы, организовали выборность, приняли конституции и законы, в основном опираясь на опыт государственного строительства, наработанный западной цивилизацией. Но первое десятилетие независимого существования новых государств не оправдало радужных надежд периода «перестройки». Оказалось, что формальные структуры, даже выполненные по лучшим лекалам, сами по себе или плохо работают, или не работают вовсе. Оказалось, что государство — это нечто большее, чем статичные органы, что для его устойчивого и успешного развития необходимо присутствие самой важной субстанции — души народа, которую можно назвать идентичностью, укорененностью, национальной идеей.

Не всем народам удалось создать государство, но это совсем не значит, что они в составе другого государства живут хуже, чем могли бы жить самостоятельно. Г. В. Гегель назвал народы, способные к государственному строительству, историческими. Как отметил Ю. Хабермас, «классические государствообразующие нации Севера и Запада Европы сформировались внутри издавна существовавших территориальных государств»813. В авангарде их формирования выступали юристы, дипломаты и военные. Для постсоветских стран характерна другая модель — они в основном формировались под влиянием пропаганды, которую вели писатели, поэты, историки, сделавшие ставку на распространение национального самосознания.

Распад Советского Союза был обусловлен прежде всего экономическими причинами, а не вопросами самоидентификации, которые находились еще в зачаточном состоянии. Но с обретением независимости проблема национального возрождения встала чрезвычайно остро во всех странах не только бывшего СССР, но и Варшавского блока. Появилось множество мнений, взаимных обвинений, псевдоисторических изысков и обоснований своей божественной избранности, исключительности и ответственности ни много ни мало, как за судьбу всего мира.

Одна группа национальных элит процесс самоидентификации начала строить на лозунге — «Прочь от России и всего русского»; другая — на разрушении имперского сознания и восприятия западных либеральных ценностей, третья — на отрицании всего западного, сатанинского и возвращении монархии как идеального мироустройства. Четвертая обратилась к поискам духовности, а пятая уповает на «чудо». Каждый уверен в своей правоте, и никто не намерен даже прислушаться к другому. Путаница в мыслях, подходах и идеях вызвала столько антагонизмов, что они привели не к новым парадигмам развития, а вылились в физические столкновения, вплоть до пролития крови, продуцируя и углубляя тем самым расколы как внутри общества, так и между странами.

Не вызывает сомнения, что для успешного развития обществу и массовому сознанию необходима целостная картина мира. А что делать, если «мир рушится»?

Тогда общество стремится спрятаться в прошлом, которое немедленно мифологизируется и идеализируется. Это стремление укрыться в «стране детства» хорошо изучено в психологии и служит защитой для массового человека. Проблема, однако, в том, что в постсоветских странах очень много моделей прошлого, да и в целом путь регрессии препятствует развитию и ведет к вырождению. Поэтому в такие моменты значительно вырастает роль элиты, которая должна, опираясь на опыт прошлого, предложить новую модель развития, согласованную с ментальностью страны. Для этого необходимо обратиться к своим истокам и заново критически осмыслить путь развития общества и страны.

Заметим, что умозрительные рассуждения о своей исключительности и избранности — признак тщеславия и инфантильности. Традиционно избранным считает себя народ еврейский. Китай — «Срединная империя» — как цивилизация существует почти пять тысяч лет и воспринимает свою избранность как нечто само собой разумеющееся. Избранными считают себя и мусульманские народы в силу того, что пророк Мухаммед появился позднее Иисуса, поэтому он нес миру самые последние вести от Бога. Избранными считают себя США и исходя из этого бомбят Сербию, Афганистан, Ирак...

Новая волна местных апологетов считает избранной Украину, поскольку здесь 7 тыс. лет назад появилась трипольская культура, а, очевидно, еще ранее — первые рисунки в пещерных ходах Каменной могилы и т. д. Они совершенно уверены, что брахманы в Индию пришли из Украины, Иисус Христос был украинцем и вообще украинцы — богоизбранный народ, о чем шла речь в предыдущем параграфе. С ними способны соревноваться только отдельные апологеты идеи богоизбранности России, для которых и «этруски — это русские», и «Россия — родина слонов». Впрочем, у них в запасе множество других «бесспорных» доказательств, включая ссылки на Ветхий Завет.

Если же отнестись к этому вопросу серьезно, то об «избранности» кого-либо известно только Богу. Очевидно, что все народы избранны для выполнения какой-то цели, и не подлежит сомнению, что именно это многообразие создает устойчивость, которая позволяет человечеству развиваться, накапливая позитивный опыт и накладывая табу на опыт деструктивный. Все великие религии опираются на нравственные критерии, ниспосланные Богом, и существуют, ибо угодны Богу.

Для понимания того, «что мы есть» и «что такое русскость», следует обратиться к истории, взглянуть на нее глазами человека XXI века и, используя новые факты, переосмыслить как события, так и нагромождение мифологем.

Заметим, что у интерпретации истории есть два пути. И первый, самый простой — это история, построенная на преданиях или мифах, выполняющая познавательную и дидактическую задачи, история со своей «правдой» и «дорогими сердцу истинами». Ее значение трудно переоценить. Она служит опорой массовому сознанию, компасом в многообразном и сложном мире. В ней человек черпает силу и образцы поведения — на примере святых, героев, подвижников. Но требовать от массового человека ежечасно быть таким, как святой, или таким, как герой — это по меньшей мере несправедливо, а иногда и губительно для рядового человека, о чем свидетельствует опыт «большевизации» России и создания идеального человека коммунистической эпохи. Государство создают не герои и не святые. А если бы каким-то чудом такое государство и было создано, оно вряд ли достигло бы процветания, поскольку процветание — удел мирской, а мир святого обретается в аскетизме.

Поэтому дидактическая история — история в значительной мере вымышленная, хотя в ее основе должна лежать стройная система преданий и мифов, подкрепленных реальными фактами. А осмысление фактов с научных позиций — прерогатива истории академической и критической. Именно она позволяет открывать новые пласты реальности, находить новые взаимосвязи между историческими лицами и государствами и не только в глубокой древности. Но она выполняет и еще одну важную роль — разрушает милые сердцу стереотипы, дает другое видение, другие трактовки событий, из которых создается уже иная история, непривычная для современников.

Критическое осмысление — это удел элиты, которая не должна в переходные эпохи бояться выстраивать новые парадигмы, опираясь, конечно же, на бесценный опыт предшественников — и не только на достижения людей светских, но и на деяния подвижников, труды Отцов церкви, и, конечно же, Библию, поскольку наша история восходит к этим истокам. Разумеется, каждое время требует своих подходов и своего толкования. Так, обращаясь к патристике, мы заново переносимся через века и заново переживаем проблемы, которые волновали Отцов церкви; хотя время изменилось, но многие из этих проблем остаются злободневными и сейчас, на современном этапе жизни человечества. Поэтому попробуем сделать попытку осмыслить нынешнюю ситуацию в русском мире с позиций цивилизационной теории — эффективного инструмента на текущем этапе развития исторической мысли.

В своей известной работе «Столкновение цивилизаций» С. Хантингтон выделяет в современном мире следующие цивилизации: Западную, Русско–Православную, Конфуцианско–Китайскую, Буддистско–Японскую, Исламскую, Индуистскую и, возможно, не окончательно сформированную Латиноамериканскую и потенциально возможную Африканскую. Отметим, что в основе цивилизаций лежат не идеологические различия, а культурные и религиозные системы, а помимо цивилизаций существует множество локальных самобытных культур.

Часто Западную и Русско–Православную цивилизации объединяют в одну — христианскую, но, с другой стороны, ничто не мешает разделить западную на две субцивилизации — Западноевропейскую континентальную и Океаническую. В последнюю входят США, Великобритания, Канада, Австралия и Новая Зеландия. Не удивительно, что сферы влияния современных цивилизаций частично совпадают с границами бывших империй, которые обеспечили развитие т. наз. высокой культуры (в социологическом, а не в оценочном смысле), т. е. сложной системы норм, правил и стандартов поведения и взаимодействия между представителями данной цивилизации. Причем «высокая» культура данной цивилизации органически согласовывалась с соответствующей религиозной системой, или, как в случае с западноевропейской, строилась на вытеснении религии из общественной и политической жизни. Но даже в этом случае не все так просто, поскольку в основе новоевропейской цивилизации лежат христианские символы и христианская теологическая литература, а секуляризация вызвала к жизни появление идеологии (либеральной, социалистической, коммунистической, консервативной и т. д.) — продукта специфически западноевропейского.

Тем не менее, именно на Западе проделана колоссальная работа по осмыслению патристических текстов с теологических позиций, подготовке их публикаций с научными и критическими комментариями, созданы многотомные собрания сочинений Отцов церкви. В этом отношении представители русской православной цивилизации, несмотря на то, что православие считается хранителем традиций, лишены доступа к первоисточникам, среди которых — сирийская и коптская патрология. У нас недостаточно полно представлена как латинская патристика, так и творения восточных Отцов церкви. Отсутствуют, в частности, переводы преподобного Максима Исповедника, святителя Григория Паламы, да и многие дореволюционные переводы нуждаются в существенном обновлении.

Однако православие — это не только религия, но и свод этических правил и мировоззрение, на котором выросла Восточнославянско–Православная цивилизационная культура. Заметим, что нашу цивилизацию на Западе называют не православной, а русско–православной. Почему именно «русскость» (в ее самом широком понимании, синонимичном «восточнославянскости»), оплодотворенная православием, позволила создать новую цивилизацию, и почему это не произошло, например, с греческим или сербским православием?

Что же такое русскость? Формальную характеристику этому понятию дать невозможно, поскольку оно архетипично. Однако большинство легко идентифицирует и отличает русского человека от нерусского. «Русский» — обозначает принадлежность. Многим кажется, что русский — это национальность, или только лишь принадлежность к определенному этносу, но это не так. Не вызывает сомнений, что арап А. С. Пушкин, помор М. Ю. Ломоносов и русский философ–еврей Л. Шестов (Шварцман) были русскими (можно упомянуть также евреев И. А. Ильфа, Е. П. Петрова, С. Я. Маршака и массу других, без сомнения, стопроцентных русских).

Шолом Алейхем в «Тевье–молочнике» говорит: «Я русский еврейской национальности». Немка Екатерина II также воспринимается русской. До революции русскими называли представителей любой национальности — великороссов (россиян), малороссов (украинцев), белорусов, евреев, немцев и т. д. — всех тех, кто крестился по русскому православному обряду. Но можно привести множество примеров, когда некрещеные люди идентифицируют себя как русские, а в Израиле, например, выходцев из СССР называют русскими, как и эмигрантов из СССР в других странах мира.

Русским считал себя и И. Сталин. Светлана Аллилуева в своих воспоминаниях пишет: «Я не знаю ни одного грузина, который настолько бы позабыл свои национальные черты и настолько сильно полюбил бы все русское»814. И грузина И. Сталина действительно большинство постсоветского населения воспринимают русским в отличие, например, от М. С. Горбачева, русского по национальности. Поэтому к И. Сталину, виновнику множества человеческих жертв, по некоторым опросам, положительно относятся сейчас 36% населения, а М. С. Горбачева, практически не причастного к кровопролитиям, положительно оценивают 2–3%.

В чем секрет феномена Сталина? Почему многие, даже отсидев в лагерях, считали, что он делает все правильно? Почему он, как и Иван Грозный и Петр I, безусловно считается русским, хотя его безмерная жестокость и сумасбродство явно шли вразрез с глубинными основами Православия?

Слово «русскость» зажило собственной жизнью и отражает принадлежность к цивилизационной культуре со своей особой духовной, ментальной и культурной коммуникацией и своей философией. Автор однажды столкнулся с таким характерным примером. В начале 1990?х гг., когда кризис проявился особенно остро, одна девушка, преподавательница музыки, весьма далекая от политики, заявила, что мизерную зарплату и плохие условия жизни можно перетерпеть, но от ракет отказываться нельзя, потому что государство должно быть сильным. Терпение ради сильного государства — это, наверное, русскость.

Но откуда тогда дикие бунты и революции, которые подрывали государство? Почему значительно более жесткие условия во время Великой Отечественной войны терпеливо переносились, а 1991 год привел к революции? В то же время порядок и жестокость — явно не те качества, которыми отличается русский характер. Популярность и Петра I, и И. Сталина, и большевиков можно объяснить тем, что все они выступали за сильное государство, т. е. были убежденными государственниками. Как отметил У. Черчилль, И. Сталин «принял Россию с сохой, а оставил ее с атомной бомбой». Аналогичный рывок был осуществлен и Петром I. Но зачем такая сила, замешанная на крови и костях? И почему прощаются Петру I или И. Сталину пренебрежение человеческими жизнями и множество жертв, лежащих на их совести, а Николая II еще при жизни называли Кровавым? Не в том ли состоит критерий русскости, что ради защиты своего государства любые жертвы могут быть оправданы?

И тут мы снова сталкиваемся с противоречием: русские не любят государство как таковое, да и массовое движение (казачество) на окраины империи — это, по сути, бегство от государства, как и эмиграция, и неуплата налогов. Особенно любопытен этот феномен на примере Украины: с одной стороны — несомненное желание государственности, а, с другой — когда государство появилось (как по щучьему велению), начались обратные процессы, «бегство от государства» и неприятие государства как своего.

Секрет, по-видимому, заключается в том, что на уровне массового сознания происходит смещение понятий. Массовое сознание нуждается в государстве как защитнике своего цивилизационного пространства, в котором различные нации и народы могли бы чувствовать себя свободно — то есть свободно самореализовываться и самоидентифицироваться, и в рамках цивилизационной культуры развивать свою собственную культуру у традиции на основе либо местного самоуправления, либо автономии, либо в любой другой приемлемой форме.

В то же время оно не принимает государство как формально–бюрократическую структуру, и именно это привело к падению монархии, которую из–за чрезмерной забюрократизированности и регламентированности назвали «тюрьмой народов». Та же причина привела к падению СССР со всеми последствиями вплоть до конфликтов на этнической почве. По–видимому, массовое русское сознание вкладывает в понятие «сильное государство» отнюдь не тупую фельдфебельскую или бюрократическую силу. Под сильным государством подразумевается умное государство. К этому понятию мы вернемся позднее, сейчас же отметим, что, к сожалению, в русской истории примеры «умного» правления можно пересчитать по пальцам, а вот жестокого, самодурского и русотяпского — множество.

Не следует также путать государство как таковое и цивилизацию. Ради защиты культурно–цивилизационного пространства русский народ готов на самопожертвование и способен к исключительной мобилизации и самоорганизации. Но ради защиты государства как бюрократической машины, независимо от того, кто его возглавляет — царь, президент или император, он палец о палец не ударит, более того, при соответствующих обстоятельствах поддержит бунтовщиков. И это свойство русского народа особенно следует учитывать в таких цивилизационнообразуюших и многонациональных странах, как Россия и Украина.

С цивилизационной точки зрения и россияне (независимо от национальности и вероисповедания), и украинцы, и белорусы — это русские, так их и воспринимают на Западе, да и в других странах с древней цивилизацией — Китае или Японии, например. Русским является и многочисленное «русское зарубежье», хотя оно уже и не имеет российского гражданства.

А вот с позиции Российской Федерации как государства его представитель может выступать и как русский (т. е. в метаэтническом, цивилизационном смысле), и как россиянин, в зависимости от обстоятельств, а на уровне субъекта РФ «русский» понимается уже в узком, этническом смысле слова, в отличие от, например, татарина, исповедующего ислам, бурята–буддиста или якутского шамана.

В строгом смысле слова русского этноса (как и украинского) в средние века не существовало. Летописная версия преданий использует термины «русь» и «дружина» как взаимозаменяемые. Связь первоначального значения названия «русь» с понятием «войско, дружина» объясняет и летописную формулу «пояша по себе всю русь». «До определенного времени употребление слова “русь” в социальном, а не этическом значении не вызывало сомнений. Последние следы этой надплеменной природы военно–дружинной “руси” зафиксированы в начале XI века “Русской Правдой” Ярослава»815. Русское цивилизационное пространство формировалось не только из славянских племен, хотя они и послужили его основой, но и из племен финно–угорских (чудь, весь, мещера, мурома), балтских (голядь), тюркских (торки, берендеи, черные клобуки), североиранских (аланы), дружин из варягов, а впоследствии — и представителей поляков, сербов, евреев, хорватов, татар и множества других национальностей.

Поэтому «Русь» и «русские» изначально понимались в метаэтнокультурном смысле, или в современных терминах, протоцивилизационном. Понятия возникли в результате соединения византийской культуры, православного христианства, болгарского свода духовных и государственно–политических текстов, славянского языка и письменности, управленческого опыта варяжских дружин и беспримерной храбрости, доброжелательности и стоицизма славянских племен. В дальнейшем, в XIII–XVII вв., завершение самоидентификации русской православной цивилизации происходило в условиях острых цивилизационных конфликтов.

Первый хорошо задокументированный цивилизационный конфликт в рамках христианской цивилизации произошел в 1204 г., когда крестоносцы с благословения Папы захватили и варварски разграбили Константинополь — опору Византийской православной цивилизации. Католичество разрушило экономическую основу православной цивилизации и, как показывает дальнейшая история, нанесло тем самым значительный вред и себе, и Западному миру.

Второе обострение цивилизационного конфликта между православием и католичеством произошло в конце XVI в., что привело к Берестейской унии и появлению греко–католической церкви. Почему сейчас важно обратить внимание на события тех лет? Можно сказать, что Московское государство пребывало тогда в летаргическом состоянии. Оно отвергало образование, а любого рода ученость воспринималась как ересь, несовместимая со смирением и враждебная спасению. Царили ксенофобия, самоизоляция и подозрительность, что отразилось, к примеру, на судьбе Максима Грека. Распространенным обоснованием борьбы с «земным мудрствованием» являлась часто используемая и поныне ссылка на древних подвижников, которые, якобы, были неграмотны, что не мешало их благочестию, а отсюда и вывод — богословские науки уводят прочь от Бога.

Обскурантизм и изоляционистские тенденции привели к тому, что Московская патриархия оказалась совершенно не готовой к «вызову времени» — наступлению католичества, которое после появления протестантства провело реформы и резко повысило уровень образования своего клира. Православное духовенство же оказалось безоружным в идеологических спорах, что и послужило одной из причин перехода группы епископов Западной Руси под омофор папского престола при условии сохранения православного обряда, в надежде получить доступ к латинскому образованию и финансовую поддержку для создания духовных семинарий и академии на «руськой» почве. Заметим, что тогда православие называли на западе «руськой» верой, а территория современных Украины и Белоруси называлась Русью и входила в состав Польско–Литовского государства на правах достаточно широкой автономии.

В этих условиях местное духовенство, не пожелавшее принять униатство и тщетно ожидавшее помощи от Константинопольского и Московского патриархатов, которые не могли предложить ни адекватного уровня теологического образования, ни финансовой помощи, пошло на радикальные меры. Разделение «руського» народа на две ветви — православных и униатов подтолкнуло к реформам — укреплению церковной дисциплины, унификации правил и моральных норм, внедрению новой системы просвещения. Под предводительством Петра Могилы резко активизируется учебный процесс и повышается качество образования, а в 1632 г. создается Киево–Могилянская академия. Киевские преподаватели в целях расширения образования старались прослушать курсы обучения в западных университетах, а для получения разрешения на обучение в них обращались в униатство, а после возвращения в Киев вновь принимали православие.

В условиях цейтнота не было возможности разрабатывать свою систему образования, поэтому и были заимствованы некоторые элементы латинской системы, творчески пересаженные на славяно–греческую почву. Эти меры очень быстро принесли плоды и уже в 1650?е гг. путешественники отмечали, что даже крестьяне в Украине умели читать и писать. Именно в это время зародилось и отождествление понятий «руський» и «православный». Казачество от защиты «греческой веры» перешло к защите православия как «руськой веры», после чего уже прочно вошло в обиход, что русская вера и православная — это одно и то же, принадлежность к православию стала знаком русской идентичности, в отличие от «руських» униатов, которые стали восприниматься нерусскими.

Уния (равно как и европейское движение Реформации) оказала сильное давление на Московскую Русь. Политика ксенофобии и самоизоляции явно не оправдала себя. Значительные изменения начались с воцарения в 1645 г. Алексея Михайловича и проведения реформ патриархом Никоном. В 1649 г. по приглашению царя в Россию прибыла группа священников из Киева во главе с Епифанием Славинецким и Арсением Сатановским, что оказало существенное влияние на духовную и интеллектуальную жизнь Москвы и положило начало дальнейшему привлечению эрудированных и образованных священников из Руси–Украины. Тогда же получила распространение идея защиты православия не только на землях Московского государства, но и в других странах, что впоследствии вооружило создаваемую Петром I империю идеологией защиты Вселенского Православия в земном мире.

Заметим, что Московская Русь традиционно строилась на принципах военного лагеря, находящегося в кольце врагов. Отсюда и закрытость к инородным идейно–культурным влияниям, которые рассматривались как «вражеская пропаганда». Развитие Московской Руси шло в социально–политическом направлении. В отличие от нее Западная Русь (Украина и Белорусь) развивались в социально–культурном направлении. Перефразируя Н. С. Трубецкого816, можно сказать, что соединение украинско–белорусской культуры с великорусской государственностью положило начало общерусской государственности.

При Петре I был разработан и новый литературный язык — русский, призванный обслуживать потребности новой империи–цивилизации. В его основу была положена старая грамматика Мелетия Смотрицкого (1618 г.) с широким внедрением церковнославянской и старославянской лексики. Этот язык существенно отличался как от живых разговорных диалектов бывшей Московии — Московской Руси (что вызывало многочисленные возмущения ее жителей, особенно в Москве), так и от руських (украинских) диалектов того времени. Тем не менее новосозданный русский язык был понятен во всех русских землях и стал носителем новой цивилизационной культуры.

Петр I, сталкиваясь с невежеством московского клира, резко контрастировавшего с образованностью протестантских пасторов и священников Киевской митрополии, пошел на радикальные церковные реформы — ликвидировал Московскую патриархию, а вместо нее для управления церковью создал «Святейший правительственный Синод», подчинявшийся Сенату. После секуляризации церковного землевладения Екатериной II Русская православная церковь (Московский патриархат) окончательно превратилась в составную часть чиновнико–бюрократического аппарата, в своего рода министерство по духовным делам. Так был нарушен характерный для православия баланс между светской и духовной властью (т. наз. симония).

Объединение усилий Руси–Украины и Московской Руси в борьбе против Речи Посполитой, а точнее — в цивилизационной борьбе с католической Западной цивилизацией — принесла плоды: распространение католичества было остановлено, возникла мощная в военном отношении Российская империя, но это сыграло плохую службу православию. Оно, оказавшись в тепличных условиях, перестало отстаивать свою позицию перед светской властью, как это было в допетровские времена. История повторилась во второй половине XIX в.

Как уже отмечалось, русскость и православие неразрывно связаны, хотя и не тождественны друг другу. Митрополит Антоний Сурожский говорит, что русскость может передаваться в самом православии, вне зависимости от языка общения. Русскость — это открытость миру (что значит «жить сердцем»). Это живое, глубокое, честное переживание вещей. Русскость также может передаваться и через культурное пространство, наработанное представителями различных национальностей в течение последних 300 лет, что позволило включать в сферу влияния русской цивилизации и представителей других вероисповеданий (например, ислама, буддизма), тем не менее, русскость по-прежнему опирается на прочный фундамент — православную веру.

В конце XIX — начале XX вв. в России наблюдалось возрождение русской богословской науки и религиозной философии. Труды русских ученых в области патристики, церковной истории, медиевистики, философии стояли на уровне требований западной науки. Но двухсотлетнее пребывание Русской православной церкви в качестве бюрократической организации при царском правительстве способствовало распространению рутины, сугубо уставных отношений и карьеризма в сфере образования, процветанию «палочной» дисциплины и зубрежки.

Обладая огромным, накопленным в течение 900 лет духовно–просветительским потенциалом и мощными финансовыми ресурсами, Русская православная церковь, как пишет епископ Керченский Иларион, «оказалась бессильной перед натиском революционных настроений и воинствующего атеизма. Даже духовные академии и семинарии не только не избежали атеистических влияний, но некоторые из них стали центрами и рассадниками атеистической и нигилистической идеологии. Те самые люди, которые в 1890–1910?х годах изучали в школах Закон Божий, в 1920–30?х гг. своими руками бросали иконы в костры, пылавшие по всей России, участвовали в разграблении церквей, в надругательстве над святынями. Необходимо осмыслить причины того почти всеобщего охлаждения по отношению к религии, которое наблюдалось в начале XX века в русском культурном обществе, т. е. в среде аристократии, интеллигенции и студенчества (в том числе и среди студентов духовных академий)»817.

Свидетель тех событий митрополит Вениамин (Федченков), бывший в годы революции ректором одной из семинарий, пишет: «Духовная жизнь и религиозное горение к тому времени начали падать и слабеть. Вера становилась лишь долгом и традицией, молитва — холодным обрядом по привычке. Огня не было в нас и в окружающих... Нисколько не удивляло меня ни тогда, ни теперь, что мы никого не увлекали за собою: как мы могли зажигать души, когда не горели сами?.. Было общее охлаждение в нас»818.

Ведущие иерархи и пастыри православной церкви начала XX в. понимали необходимость церковной реформы и радикальных перемен, которые бы вдохнули в нее новую жизнь. Поместный собор 1917–1918 г., восстановивший патриаршество, принял множество важных решений по ключевым вопросам церковной жизни, но время было упущено. Радикального обновления церковной жизни не произошло, собор досрочно был распушен большевиками, а затем начались гонения на служителей церкви. И. Сталин разрешил деятельность православной церкви только как бюрократической организации, подчиненной отделу ЦК КПСС по делам религий.

Впрочем, и нынешний воистину огромный рост числа монастырей и храмов, мощное пополнение рядов священников не снимают вопроса о необходимости качественных преобразований. Не случайно епископ Иларион задается вопросом: «Есть ли среди наших 500 монастырей хотя бы один, который можно было бы с полным правом назвать “подвизалищем ума и науки” и который удовлетворял бы требованиям, предъявляемым к ученому монастырю архимандритом Киприаном? Избавлена ли монашеская среда от гносимахии, обскурантизма, недоверчивого и подозрительного отношения к науке и образованию?»819.

Прежде всего необходимо возрождение богословской науки, миссионерской и просветительской работы, подготовки книг, которые бы раскрывали догматическое значение православного богослужения и т. д. Перед церковью стоит глобальная задача, которую сформулировал Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II: «Славянский язык не для всех понятен: поэтому многими литургистами нашей Церкви давно уже ставится вопрос о переводе всего круга богослужебных текстов на русский... Проблема непонятности богослужения не исчерпывается только вопросами языка, которые, безусловно, должны ставиться и решаться. Перед нами более глобальная, поистине миссионерская задача — научить людей понимать смысл богослужения»820.

В православии скрыта огромная сокровищница мудрости, которая мирянам фактически недоступна, и лишь считанное число священников может ее донести. Поэтому не удивительно, что на пространствах Русско–Православной цивилизации наблюдается такой рост влияния различных сект, протестантства, лютеранства и римо–католической церкви. Особенно остро этот процесс проявляется в Украине — исторической зоне цивилизационных конфликтов. 13 601 православному приходу противостоят 3417 католических, более 5800 протестантских. Чрезвычайно быстро происходит расширение влияния различных сект, прежде всего «Церкви Христа», «Нью–Эйдж», «Свидетелей Иеговы» и множества других.

По сути, конфликт цивилизаций вступил в новую фазу — фазу гораздо более опасной для Русско–православной цивилизации борьбы не на поле брани, а в символическом пространстве задуши людей. И здесь надо честно признать, что Православная Церковь не всегда успевает адекватно реагировать и отвечать на вызовы времени.

В этом отношении необходимо обратить внимание на такую важнейшую особенность православия, практически забытую, как софийность. И здесь автор решительно не согласен с уважаемым А. Панариным, который пишет: «Осознание связи ГУЛАГа с модерном ведет Россию от заемных учений к своей собственной великой письменной традиции — к греко–православному Логосу»821. Логос как раз лежит в основе Западной цивилизации. Отсюда берут начало различные западные науки — логии и западный рационализм в целом.

Не отрицая значения Логоса, следует обратить внимание на Софию — в переводе с древнегреческого это «премудрость, знание». Отсюда и «философия» — любовь к мудрости. Не с ней ли православные обскуранты жестоко боролись в средние века? Но не утверждают ли их современные последователи, православные фундаменталисты, что «земное мудрствование» уводит от Бога, что нужно верить, а ученость несовместима со смирением? Фундаментализм опасен в любых проявлениях, поскольку жизнь — это развитие. То, что не развивается — отмирает.

София олицетворяет самораскрытие Бога в мире. Восточный богослов начала V века, известный под именем ученика апостола Павла как Дионисий Ареопагит, пишет: «Премудрость воспевается как животворительница, обновительница, совершенствовательница»822. Это прямо отражено и в Библии и, в частности, в Книге Премудрости Соломона: премудрость «есть дыхание силы Божией и чистое излияние славы Вседержителя» [Прем., 7:25].

София отражает женское, творческое начало, в то время как Логос — мужское, рациональное начало (отсюда интеллект) Как подмечает С. Аверинцев, «премудрость в своем отношении к Богу есть Его демиургическая, мироустрояющая воля» [Прем., 7: 21], она описывается как художница всего»823, созидающая мир по законам божественного ремесла, ограждая его от мира варварского, стихийного, мира хаоса. В Первом послании к Коринфянам сказано: «Иисус Христос как Божия сила и Божия премудрость», а в Послании Иакова: «Мудрость, сходящая свыше, Во?первых, чиста, потом мирна, скромна, послушлива, полна милосердия и добрых плодов, беспристрастна и нелицемерна» [Иак., 3:17].

Русское православие неотделимо от почитания Софии. Обратим внимание на такой символический факт. В честь Софии в Древней Руси было воздвигнуто всего три храма — в Киеве, Новгороде и Полоцке, причем каждый оказался на территории современного независимого славянского государства. Кроме того, в Киевской Софии стена, на которой находится мозаичное изображение Богородицы Оранты, получила название «Нерушимой стены». Это настоящее чудо — уже тысячу лет эта стена стоит нерушимо, не появилось ни трещинки, ни одна мозаичная плитка не отпала с изображения. Она находится в той же девственной частоте, в какой была создана древними мастерами. Почитание Софии в Древней Руси было огромным. Митрополит Илларион в первой половине XI в. описывает крещение Руси как приход «Премудрости Божией», т. е. Софии.

Современное постиндустриальное развитие мира также созвучно софийности — во главу угла сейчас ставится творчество, мастерство, саморазвитие и открытость миру.

Когда русскость и православие соединяются в гармонии, мы получаем сплав сильного характера, самобытного ума, духа державности с творческим началом и сердечностью. И напротив: нарушение гармонии приводит к жестокости, массовому уничтожению людей ради сомнительных высших целей, отрицанию роли знаний и мудрости, насаждению слепой веры.

Но наши народы достойны лучшей участи. Выбор зависит от того, как будут развиваться страны Восточнославянско–Православной цивилизации. Здесь в первую очередь и проявляется значение России — станового хребта русской православной цивилизации (в терминологии С. Хантингтона — стержневого государства). От успешного развития (не только в экономическом, но и в демократическом аспекте) России будет зависеть устойчивость и сила одной из важнейших мировых цивилизаций.

Однако свертывание демократических реформ и темпы роста ВВП 3–5% в год — это малоубедительно, особенно при таких благоприятных ценах на нефть. Такие темпы — это путь к развалу России. И В. Путин совершенно прав, говоря, что России необходимы минимум 8% темпов роста ВВП в год. А такие показатели невозможно объяснить одним административным давлением — необходимо строить открытое инновационное общество. В этом экономическом показателе отражается способность/неспособность страны развиваться и использовать все лучшее из достигнутого другими цивилизациями. Ставка на изоляционизм, догматизм, шовинизм, бюрократизм и фундаментализм приводят к появлению лозунгов типа «Прочь от России», ведь негативные вещи видны сразу, а доверие нарабатывается годами. Доверие — это та субстанция, которую силой не завоюешь.

Заложенный Петром I путь военно–бюрократического государства, направленного на закрепощение личности, в настоящее время себя полностью исчерпал. Экстенсивно–мобилизационная модель развития была перенесена на все сферы деятельности человека. Сейчас настало время «умного государства». Именно такое государство конкурентоспособно в современных условиях.

Умное государство может строиться только на доверии и содружестве как между государством, его субъектами и гражданами, так и во взаимоотношениях между государствами одной цивилизации — Россией, Украиной, Беларусью и «русским зарубежьем».

Эти принципы доверия и стремления понять Другого с присущим последнему экзистенциальным опытом — залог успешного развития русской цивилизации. В социально–политическом плане такой опыт в наших странах отсутствует, а «великодержавные» подходы вызывают отторжение не только у новых государств, но и у субъектов РФ. Зато такой опыт присутствует в православии — ведь оно в свое время расширялось на принципах православного содружества наций — как больших, так и малых, соборности и уважения к местным традициям. Именно этот путь нам и предстоит открывать заново, не мешкая и не повторяя прошлых ошибок.

Показательны в этом плане события «помаранчевой революции». Не касаясь политической стороны вопроса, мы можем отметить, что, Во?первых, не политики вывели 500–700 тысяч людей на майдан Незалежности, а, наоборот, люди вывели политиков на майдан; Во?вторых, впервые в рамках Русской цивилизации люди вышли не с требованием хлеба и мира, а в защиту постиндустриальных ценностей — права на мораль, образование, культуру, здравохранение, В?третьих, огромная масса людей на майдане Незалежности и в палаточном городке на Крещатике проявила великолепные способности к самоорганизации и саморазвитию, в результате чего здесь установилась исключительно позитивная и доброжелательная атмосфера, отмечаемая абсолютно всеми, хоть раз побывавшими там, независимо от политических взглядов и настроений.

Эта способность к масовой самоорганизации — характерная черта постиндустриального общества, а толерантность, доброжелательность и широкий взгляд на мир напрямую коррелирует с изначальными принципами православия. Таким образом, события в Киеве (как и 350 лет назад, когда киевская интеллектуальная элита внедряла новые идеи и концепты в Московское государство, пропитанное ксенофобией и обскурантизмом) порождают новые концепты и направления для построения открытого эффективного общества.

<<< Назад
Вперед >>>
Оглавление статьи/книги

Генерация: 0.795. Запросов К БД/Cache: 0 / 0
Вверх Вниз