Книга: Макрохристианский мир в эпоху глобализации

Североамериканская ментальность и ее истоки (Н. А. Татаренко)

<<< Назад
Вперед >>>

Североамериканская ментальность и ее истоки (Н. А. Татаренко)

Р. Рейч в книге «Задача народов: приготовиться к капитализму XXI века» доказывает, что новая эпоха — это эпоха капитализма, носителями его станут США, которые на этом пути после Второй мировой войны сделали немало — миллиарды долларов вложили в Западную Европу, в создание международных финансовых институций; их транснациональные компании (ТНК) хозяйничают на всем мировом экономическом пространстве, формируя новые принципы отношений, неся ему новый мировой порядок440.

Можно утверждать, что на нынешнем этапе развития цивилизаций этот тезис не является бесспорным, поскольку сопротивление все еще глубоко социально и национально структурированного мира продолжается, а с изменением этой страной форм и методов реализации доктрины господства даже растет. Однако трудно не согласиться с тем, что в течение второй половины прошлого века и по сегодня США демонстрировали преимущества, которые обеспечивали им бесспорное экономическое и политическое доминирование, успехи на пути создания однополюсного мира и подчинения его. Природа таких преимуществ коренится в особой американской ментальности, основанной на экспансивности, динамичности, прагматизме, на морали, вне поля которой остается все, что не отвечает требованиям рациональности и прибыльности.

Американцы живут в мире без границ, глобализируемом и создаваемом ими самими. Они фрагментируют мир не по национальному признаку, а по своим особым критериям — рассматривают его как территорию, где действует одна мегакорпорация, владельцами и менеджерами которой являются США, и эта корпорация должна существовать, подчиняясь единственному правилу и единственной цели, определяемыми этим обществом.

В традиционном понимании общественная цель развития имеет несколько измерений. Во?первых, это стремление доминирования во внешнем мире, что всегда было и остается непременным условием и залогом благосостояния внутри страны; Во?вторых, обеспечение высоких стандартов жизни в стране, что является обязательным условием ее стабильности и доминирования; В?третьих, совершенствование политической власти на основе усовершенствования политического сообщества страны — укрепление единства нации, что является непременным условием как первого, так и второго, а также зависимым от них.

Конечно, во всех странах существует стремление синтезировать все эти три направления. Однако объективно страны основывают свою политику на том из них, которое в наибольшей степени способствует достижению общей цели, решению поставленной задачи, вытекает из национальных преимуществ. В основе стратегий приоритетным направлением оказывается то, которое, в конечном счете, обеспечит этой стране доминирование в мировом пространстве. Другими словами — этот процесс либо вытекает из необходимости решения неотложной общественной проблемы, либо базируется на использовании преимуществ, которые имеет в своем распоряжении страна. И именно благодаря этому (выбору опорной цели) общественное развитие приобретает преимущественно автаркическую (эндогенную) или экспансивную (экзогенную) направленность. Концентрация на формировании одного из условий общественного развития неминуемо будет иметь своим следствием эффективное решение остальных проблем.

Для США исторически таким направлением было достижение и поддержание позиций доминирования, которое обеспечивало им, с одной стороны, возможности перераспределения мировых богатств и, следовательно, — их присвоения (как условия достижения высокого уровня жизни), а с другой — решение важной внутренней проблемы — обеспечения единства нации. Отсюда — экспансивность модели развития и истоки ведущей доктрины глобализации, носителями которой они выступают.

Основы абсолютного доминирования США на мировом рынке были заложены еще в 1919 г., когда началось планомерное воплощение в жизнь политики агрессивной экспансии: она нашла свой отпечаток в деятельности Ф. Рузвельта и была направлена прежде всего на Англию, чье политико–экономическое присутствие в мире к тому времени приобрело общепланетарный характер. Американцы выталкивают англичан вместе с их военными базами с Бермудов, Ямайки, Антигуа, Багамских островов, Санта–Лючии и Гвианы и вместо них размещают там свои. Одновременно они утвердились в Исландии и Гренландии, которые также находились в английской зоне влияния; инфильтрировались в Сингапур, на западное побережье Африки, вплоть до Персидского залива (к острову Бахрейн).

В это же время США начинают и финансовую экспансию — предоставляют Англии огромные кредиты (под чрезвычайно высокие проценты) и благодаря этому получают доступ к ключевым финансовым и торговым сферам. Укрепление политического альянса с Канадой позволяет им получить абсолютный контроль над английским капиталом, вложенным в американские и канадские предприятия. Как писал Л. Мишель, известный французский экономист и политик, «дело дошло даже до совсем неслыханного вмешательства в дела суверенного государства — представитель президента Рузвельта Г. Хопкинс присутствовал на закрытых заседаниях английского кабинета министров»441.

Процесс «деколонизации», во главе которого также стояли США, был в действительности ни чем иным, как путем к установлению американской континентальной гегемонии и эта «деколонизация» прямо вела к неоколониализму.

В 1945 г. главным реальным победителем (в экономическом смысле) во Второй мировой войне стали США. Единственный их конкурент, Советский Союз, вышел из войны обессиленным, ослабленным из–за потерь человеческого ресурса и промышленного потенциала, которые могли бы составить основу восстановления народного хозяйства и формирования конкурентоспособности страны.

Ялтинское соглашение, кроме раздела мира между СССР и США, означало еще и подчинение Америке Западной Европы, «вытеснение» с планетарной политической и экономической арены «европейских союзников»442. США получили возможность устанавливать свои правила игры на мировом рынке — и начали они с лоббирования своей валюты в качестве единого мирового денежного эквивалента, с выдвижения особых требований к параметрам национальных экономических моделей, всячески (путем политического и экономического давления) вынуждая страны Европы следовать этим требованиям.

Даже из собственных издержек они смогли извлечь разнообразные выгоды: в 1944 г. все западные либералы предрекали кризис американской экономики, которая за годы войны переориентировалась на производство вооружения, нарастив промышленный потенциал в этой отрасли до небывалых размеров. Однако представитель американского военно–промышленного комплекса вместе с правительством разрабатывают план Маршалла, который позволяет решить сразу несколько задач: под лозунгом помощи пострадавшим в войне европейским странам американцы «инвестировали» в европейскую экономику излишки своего оборудования; поставили их в зависимость как должников; навязали им под этим предлогом политические и экономические модели развития; подготовили себе рынки сбыта товаров; обеспечили доступ к сырью; взяли на себя «обязательство» оградить европейцев от коммунистической угрозы (разумеется, за счет этих стран), учредив на их территориях военные базы.

То есть, так называемое инвестирование восстановительных процессов и свое военное присутствие в Европе США превратили в залог экономической стабильности и процветания своей страны. С этого момента половина мировой прибыли стала принадлежать этой стране, и Америка могла теперь навязывать миру такую экономическую среду, которая была выгодна в первую очередь ей самой. Благодаря «холодной войне» в США не возникало никаких морально–политических проблем с моделированием мировой экономики в соответствии со своей схемой443.

В настоящее время США являются планетарным жандармом, который навязывает либеральную экономическую модель всем народам и государствам и извлекает из международного разделения труда максимальную финансовую и политическую выгоду. Свобода торговли и открытость, на которых настаивают США и гарантом которых они всегда выступали, в действительности тоже призваны создать условия их прочного доминирования. Геополитическое положение Америки, с одной стороны, и либеральная экономическая теория — с другой, являются единым геоэкономическим проектом «мировой экономики», который называется «мондиализмом». «Свобода» по-американски — это «свобода для американцев», но не в абсолютном понимании, а как путь к определенной цели — доминированию в мировом пространстве ради воспроизводства этого доминирования и собственных выгод. И эта цель находит понимание у всей нации.

Л. Мишель отмечает, что, учитывая современные реалии, не остается сомнений: «глобальный свободный рынок» или мировая экономика есть ни что иное, как сфера влияния и контроля США, которые стали играть такую роль в силу геополитических, исторических и культурных обстоятельств, и смогли самым эффективным способом удовлетворить свои интересы за счет других наций и народов»444.

Специфическое американское видение направлений развития цивилизации (а потому и глобализационных процессов) предопределяется несколькими детерминирующими обстоятельствами, среди которых основное — особенный путь становления нации, ее этно–национальная фрагментированность. Американская доктрина глобализации мирового пространства является отпечатком и следствием американской модели обеспечения единства нации. Ее основные параметры сводятся к насаждению универсальных культурных, социально–экономических, институционных форм, которые, в конечном счете, сводятся к интегрированному выражению — экономическому индивидуализму, и на этой основе осуществляется фрагментация наций с целью их ассимиляции.

Экономисты, социологи и историки по-разному объясняют этно–национальную природу стремления США к доминированию. В частности, экономисты — особенной индивидуалистской ментальностью, которая усиливалась влиянием природно–экономических условий, способствующих появлению маргинальной экспансионистско–агрессивной его формы, всегда интернациональной, но тяготеющей к национальной самоидентификации; историки — тем, что сформированная в этой стране национальная структура — внеисторическая, то есть данная нация является «неисторической нацией»: она не является естественным сообществом, исторически сложившимся на основе языка, территории, культурной и экономической жизни, ментальности и т. п., а поскольку только индивидуализм и остается «цементирующей основой» единства нации, то индивидуумы ищут такое единство в связях с этнической родиной; социопсихологи уточняют, что такая особенность присуща фрагментированным нациям и вытекает из их синтезированной ментальности, причем указывают на необязательность географической, или языковой «разобщенности» — важно, чтобы в течение существенного отрезка времени они стремились к объединению, пытаясь сообща достичь доминирования, а также распространить добытые преимущества на историческую родину.

В каждом случае идет речь о цивилизационных и ментальных особенностях становления нации, о том, как нация идентифицирует себя относительно мирового пространства.

В свете «национального вопроса» модель общественного развития США действительно приобретает особенную окраску благодаря необходимости решения важной и специфической задачи — обеспечения единства нации, которая фрагментирована по этническим признакам и включает в себя множество этносов, преимущественно вырванных из своего языкового и ментального окружения, оторванных от своей исконной территории, а следовательно, природной среды, органическую часть которой они составляли. Поэтому и решается эта задача своеобразно: особенной чертой процесса достижения общественной цели является то, что осуществляется оно благодаря реализации преимущественно первого условия, то есть за счет диверсификации во внешний мир на основе фрагментации его; и утверждение в мировом как экономическом, так и политическом пространстве, на собственных условиях, причем под лозунгом мессианства. Это позволяет этносам, которые населяют страну, чувствовать себя ассимилирующимися во внешний мир, принадлежать ему и не ощущать себя чужими во всегда чужой и «замкнутой» инородной национальной среде.

Факторы фрагментации этой нации коренным образом отличаются от тех, что обусловили фрагментацию других социумов (как во времени, так и по пространственным признакам). Именно поэтому эта фрагментация не предопределяет острого этнического противостояния, однако одновременно обеспечение единства нации требует поиска «общего врага» и его «разоружения» средством унификации. Дискретность форм проявления, присущих другим нациям (этносам, культурам), рассматривается как база противостояния и как преграда на пути к такой ассимиляции.

Эти процессы развиваются по тройному сценарию, когда «искусственно» объединенные в единую нацию этносы в зависимости от истоков и параметров их ментальности:

   •  не пытаются фрагментироваться по этническим признакам;

   •  пытаются фрагментироваться по этническим признакам и, стремясь к национальной самоопределенности, не стремятся покорять другие народы;

   •  пытаются объединяться и централизировать свои усилия по фрагментации других народов с целью достижения доминирования.

Например, в Германии: народы, которые населяют эту страну, также являются фрагментируемыми и, хотя они более близки по географическим и ментальным характеристикам, чем другие нации, они исторически стремились к единству, а с другой стороны — к фрагментации и национальной инкорпоратизации других народов, воплощая это в экономическом и политическом (прямом) экспансионизме; тогда как, например, чехи, не имея гомогенной национальной структуры, не стремились к внутренней фрагментации; народы Габсбургской империи стремились (и даже делали попытки) фрагментироваться, но эти попытки в реальности не были в достаточной степени последовательными — они проявлялись в стремлении не фрагментации, а подчинения, покорения (намерения фрагментации всегда отображаются в определенных проектах, как это было до 1948 г. с сионизмом и немецким национализмом). Для «неисторических»445 наций австро–венгерской монархии империя была либо тюрьмой, которую необходимо было разрушить, либо, если они были включены в габсбургский проект — суррогатом ее уязвимости.

Стремление нации к фрагментации тяжело сдерживать, поскольку оно в меньшей мере, чем у индивидуумов, персонифицировано (как, например, ностальгия, хотя и ее можно использовать в политических целях, и она также может быть в этом понимании действенным инструментом), более абстрагировано, объективно, принадлежит к силам саморазвития и пробивает себе дорогу независимо от существующих социальных норм. Такое стремление — это общественно–ментальное явление (незасоренное, не сдерживаемое частными проблемами), поэтому в политическом плане более легко реализуемое. Политическая культура, которая базируется на таких стремлениях, ориентирована на глубинную этническую природу, является активной, а потому — потенциально опасной. Предотвращать эти проявления призваны специальные институции: «старое культурное наследие» может активизировать эти процессы, а общественные институции — их сдерживать или направлять в нужное русло при условии, что в политическом контексте такая цель поставлена.

Но еще более опасным следствием стремления к укреплению единства через доминирование фрагментированной нации является ее попытка подчинять себе другие нации, как это происходит с американской. Эта задача, как геополитический проект, существенно облегчается именно благодаря такой фрагментированности (забегая вперед, можно сказать, что и благодаря фрагментированности на основе маргинализации индивидуализма тоже) — разобщенной нацией легче манипулировать, приписывая ей эти устремления. Особенно — если нация стремится к единству чисто декларативно, потому что доказательств объективности этого процесса в отношении американской нации нет.

Конечно, важным сдерживающим фактором поведения нации в глобальной среде есть также и внешний фактор — т. наз, глобальный контекст, который, как институции и культура, может оказаться критическим в этом понимании. Он играет свою роль и как такой, что противостоит этим попыткам; и как «поле битвы», где экспансивная нация наталкивается на сопротивление; и как «поощряющий», стимулирующий к доминированию; и как выполняющий «воспитательную функцию»; и как предлагающий (навязывающий) свои «сдерживающие институции» и культуру.

Но в условиях, когда фрагментируемые нации уже сами являются «носителями» этого глобального контекста, то есть принимают на себя лидерство в формировании мировой идеологии, как это происходит с американской нацией — он мало срабатывает. В данном случае этот глобальный контекст объективно превращается в дополнительный фактор усиления ее собственной фрагментированности, ведь происходит последующая перманентная реструктуризация нации за счет перераспределения потоков иммиграции. И, соответственно, реакция на него имеет своим истоком особенную национальную ментальность: с одной стороны — усиление привлекательности страны именно благодаря ее доминированию, а с другой, как следствие — микса разнообразных культур и «традиционных институций», что приводит к «раздвоению» стремления — к единству и фрагментации одновременно.

В действительности, культура и институции не так уж далеко расходятся: со всей определенностью можно допустить, что политическая культура является следствием и концентрированным выражением функционирования институций (втом числе и религиозных). Поэтому трудно дифференцировать уровни влияния как институций, так и политической культуры на поведение общества, а следовательно, и на внешнюю или внутреннюю политику страны, однако можно проследить закономерности, которые отражают это влияние.

Как это ни парадоксально, в случае со США, с их «поликультурностью», выделить эти факторы, и даже определить влияние каждого из них — упрощенное задание: и именно потому, что общего культурного наследия для этой фрагментированной нации не существует, что отсутствуют «исторические» институции, а вместо этого существуют искусственно созданные институции на основе единой, абстрактной идеи, которая предшествовала объективному протеканию этих процессов и предопределяла их русло.

Особенное значение приобретает то, что формирование нации здесь происходило преимущественно не на основе присоединения территорий, это подрывало базу классической формы стремления к фрагментации. Поэтому здесь фрагментация базируется на иных основаниях — этнической общинности, которая формируется по этническим и культурно–институциональным признакам. Добровольный характер иммиграции и попытки ассимиляции этносов в США предусматривают гомогенизацию нации, но в действительности «плавильный котел» (базированный на маргинальных индивидуализме и гедонизме) при условии свободы выбора — это всего лишь миф, который старательно поддерживается официальной пропагандой.

Для того чтобы разобраться в этом сложном и противоречивом клубке проблем, необходимо обратиться к генезису Североамериканской цивилизации, к рассмотрению изначального социокультурного состояния английских колонистов, основавших первые поселения на Атлантическом побережье, ибо, как писал А. де Токвиль, «не существует ни одного принципа, ни одной привычки, ни одного закона — я бы даже сказал: ни одного события. — которые нельзя было бы без труда объяснить, зная начальную стадию становления этого общества»446. К тому же, как отметил М. Лернер, «дух нации, как и дух отдельного человека, в большой степени складывается из воспоминаний»447. А Соединенные Штаты, при всей непродолжительности их истории, тщательно хранят память о своем прошлом, не переставая гордиться своими отцами–основателями и плодами их деятельности: Конституцией и самой архитектоникой Североамериканского союза.

Ментальность ранних американских колонистов, которая определялась пуританской этикой и отвоеванным правом на собственную точку зрения, принято считать базовой для американской нации. Это англосаксонская, северо–, западноевропейская культура, которая была модифицирована условиями — природой, неограниченностью территорий и социальным, этническим и экономическим разнообразием населения — благодаря им она приобретала новые черты. С завоеванием страной независимости для нее стал характерным «дух первопроходца», поскольку богатство можно было создавать, не отбирая его у других (не считая, конечно, захваченных у индейцев земель) при условии достаточной экспансивности и мобильности.

Это определяло новые черты и ценности американской ментальности — динамизм, являющийся, согласно М. Лернеру, сердцевиной всей американской традиции448; умение действовать самостоятельно и в собственных интересах; полагаться лишь на себя и самим нести ответственность за все; замкнутость на собственных проблемах; ориентированность на цель и действие; готовность рисковать; настойчивость; инициативность; опора на талантливость; недоверие к власти; агрессивность к чужестранцам; вера в собственную исключительность и исключительность своей страны; но прежде всего — ориентация на будущее доминирование, как личное, так и в составе нации в глобальном контексте. Общепринятым является также тезис, что американское процветание построено на быстром использовании возможностей, на опережении, и эти стандарты навязываются нации: не только как идеал движущей силы развития, но и как кратчайший путь к успеху.

Это именно те черты, которые, с точки зрения Й. Шумпетера, можно оценивать как позитивные, дающие «молодой американской нации» монополистические преимущества, и в то же время отображающие ее менталитет. Именно они, формализованные, задекларированные, отображенные в «штампах» как ментальность нации, трактуемые как результат действия т. наз. плавильного котла — положены в основу современного идеологического оформления цели развития американского общества.

В связи с этим возникает целый пакет вопросов, на которые нельзя получить ответ, не обратившись ко всему кругу характеристик этой неоднородной фрагментированной нации. Очевидно, тогда будет идти речь и о природе двойных стандартов, применяемых этой страной к собственной нации и другим странам; экспансивности и агрессивности политики; об источнике существующих внутренних противоречий, которым нет объяснений с позиции здравого рассудка, и т. п. Поэтому перечень этих черт нуждается в беспристрастном уточнении, которое должно внести ясность в понимание важных негативных аспектов менталитета нации, что находят свой отпечаток также и в экономических институциях, таких, как меркантильность, маргинальный монетаризм, ростовщичество.

Понятно, что приведенные «позитивные» черты используются применительно к пионерам освоения Америки. Особенности их ментальности определяются двоякими факторами: с одной стороны — унаследованной европейской (а в доктринальном виде — англосакской) культурой, привнесенной «этикой», а с другой — данные культурные черты определялись условиями и образом жизни, которые отличались от европейских.

Конечно, сам процесс освоения новых территорий в классическом варианте предусматривал и в известной мере способствовал формированию таких черт характера, как порядочность, взаимовыручка, стремление к стабильности, трудолюбие, настойчивость, инициативность, новаторство, а главное — моноактивность (линейность организации, методичность, пунктуальность и т. п.) и коммунитаризм. С другой же стороны — агрессивность, экспансионизм, освобождение от тех моральных принципов, которые препятствуют продвижению вперед. Эти последние черты со временем приобрели особую выразительность, но на первых этапах, пока не шла речь о необходимости расширения пределов землевладений, не пользовались спросом.

Прежде всего, «позитивные черты» формировались под воздействием цели и вытекали из характера отношений, которые складывались в обществе. Если на «материке» эти отношения были индивидуалистическими, а коммун итарность проявлялась лишь в форме обьединительной политики сильного государства, которое собственно и определяло параметры общества, то на освоенных землях уже индивидуализм стал «государственным явлением», а отношения внутри новообразуемых общин строились на основе коммунитаризма. Именно эти отношения рассматриваются как основа американской «добропорядочности», этика первооткрывателей считается разновидностью аристократизма, а сами первооткрыватели — своеобразным американским «дворянством» и образцом для подражания.

Следует учитывать, что освоение новых земель осуществлялось главным образом тогда, когда в европейских странах происходили восстания против аристократии, что также существенно отражалось на ментальности новой нации: Во?первых, ряды колонистов пополнялись благодаря беженцам, которые пытались избежать притеснений со стороны аристократов, или которые эти притеснения (и несправедливость) уже испытали; Во?вторых, потому, что аристократия (как материковая, так и местная) до обретения независимости совершала бесчисленные преступления. Из–за этого в стране отсутствовали традиции классической аристократии, и даже наоборот: воспитывалось отвращение к ней — крайне привлекательный моральный принцип, поскольку его можно было задекларировать, с одной стороны, как основу равенства и свободы самовыражения, а с другой — на его базе упрощались требования к разным по уровню и ментальности слоям населения, в последующем — этносам, тем самым как бы «сближая и уравнивая» их.

Интеллектуализм и утонченность как качества лидера ценились намного меньше, чем в Европе. Вместо этого лидерство предусматривало и обязывало к умению добиваться поставленной цели, улучшению условий жизни, поиску кратчайших путей к процветанию, к умению исключительно для себя «делать деньги». А поскольку статус определялся этими личными качествами, которые обеспечивали непременный успех и жизнеспособность, потому и иерархичность, половые и возрастные признаки постепенно теряли то значение, которое они имели в Европе.

В то же время «чистота» англосакских ментальных форм, которые приписывают себе американцы, уже с первых шагов в огромной степени «искажалась» другими участниками освоения северной Америки, а также и условиями, сопутствующими этим процессам еще задолго до того, как иммиграция стала массовой и микс представителей разных цивилизаций начал оказывать влияние на формирование американской ментальности.

В частности, французские и голландские купцы получали большие доходы, скупая в индейцев товары, которые представляли интерес для «материковых стран». И для этого не было необходимости в создании больших поселений на американских землях, особенно ввиду того, что Америка рассматривалась как товарный источник доходов, тогда как процесс их получения и приумножения денег связывался с Европой. Основное население этих стран — крестьянство и фермеры — крепко держалось своей земли и не намеревалось переселяться в ее поисках за океан, поскольку оно было относительно малочисленным, а основными источниками прибылей для него были торговля и ростовщичество (как необходимое условие развития торговли), поэтому спрос на землю не превышал ее предложения. Как следствие французско–голландская колонизация не стала массовой и решающей, но продемонстрировала преимущества этих форм деятельности относительно производственных и создавала инфраструктуру для их последующего процветания.

Кроме купцов, которые образовывали на новой земле свои фактории, за океан переселялись разного рода авантюристы, или «вытолкнутое» из других европейских стран из–за ограниченности земельных ресурсов и недостаточности рабочих мест избыточное население. Однако оно в силу своей национальной «пестроты» и соответствующей морали не смогло стать определяющим носителем цивилизационных ценностей и основой для создания хозяйственной модели Нового мира, но все же оказало свое влияние на развитие североамериканской.

То обстоятельство, что у новых переселенцев не было средств для пересечения океана и формирования хозяйств на новом месте, способствовало возникновению первых акционерных компаний — организацию колониального хозяйства брали в свои руки специально созданные, как правило, купцами, акционерные общества: крестьяне подписывали соглашение с такой компанией, которым предусматривалась транспортировка их в колонии, предоставление необходимых средств для организации производства, взамен чего крестьяне в течение пяти лет должны были отработать на компанию. От акционерных компаний крестьяне (а также прежние осужденные и сосланные по завершении срока заключения и уплаты судейских расходов) получали свободу, деньги на развитие собственных хозяйств и землю. Акционерные институции и в последующем играли значительную роль в формировании этой особенной формы экономических отношений, способствуя возникновению специфической разновидности коммунитаризма. На начальных этапах традиционный англосакский индивидуализм уступал место общинному коммунитаризму, который базировался на позитивных моральных ценностях. Однако этот коммунитаризм не мог быть положен в основу идеи единства нации, и в настоящее время тоже не может играть такой роли.

Большие продуцирующие землевладельческие колонии англичан зарождаются здесь лишь в XVII в. — из–за активизации процессов «ограждения» земель английские крестьяне начинают искать землю за океаном. Они и составили основную массу английских колонистов, стали базой формирования общих ментальных, культурных, хозяйственных ценностей переселенцев, не уничтожая, однако, «параллельный мир» ростовщичества и торговли, который стал для них мощной основой экономических отношений.

Другую часть переселенцев составляли пуритане — представители религиозного течения, которое не признавало англиканской церкви и поэтому преследовалось в Англии. На американской земле в соответствии со своим учением они также организовывали хозяйства на коллективных началах: все полученное в процессе производства делили поровну. Однако со временем такие колонии распадались на частные хозяйства, поскольку земли было вдоволь. Это обстоятельство определило также бесперспективность аренды земли — данная форма земельных отношений не прижилась. Территория владений английского правительства была настолько большой, что оно не могло контролировать ее в достаточной степени, и это подрывало другой, внешний фактор коммунитаризма — объединительную роль государства.

Именно из–за земледельческих навыков переселенцев и достаточного земельного ресурса освоение Нового мира приобрело аграрную направленность, но особенность формирования своеобразных ментальных ценностей заключалась в том, что они, в отличие от России, базировались не на общинном, а на индивидуалистском принципе, и формировались как фермерские, а не помещицкие хозяйства, тем самым еще в большей степени усиливая тенденции к индивидуализации социально–экономических отношений.

Развитию этих тенденций с оживлением морского соединения между материком и новыми землями содействовали также и изменения в структуре переселенцев: позже их ряды стали пополняться платежеспособными иммигрантами, которые за символическую плату скупали землю у правительства. Однако поселения в этом случае образовывались опять-таки на групповых индивидуалистских (некоммунитарных) основах.

Именно благодаря этому обстоятельству разрушались зачатки коммунитаризма, характерного для первого периода освоения земель Америки — ценности, которые он предлагал, теряли свое значение, а вместо этого индивидуализм получал новые импульсы. Одновременно с этим разрушалась база, объединяющая нацию в единое целое. Собственно, потребности в таком объединении не было — у страны не было общей цели.

Впоследствии английское правительство начало наделять правящие слои населения земельными угодьями согласно принципам, которые действовали в самой Англии, и восточный берег Северной Америки быстро был разделен на страны–графства, где правительственные функции выполняли их владельцы. Они экспортировали и насаждали традиционные англосакские моральные и кодифицируемые ценности, обеспечивая их укоренение на континенте. Эти ценности плохо приживались на почве нового поколения — теперь уже вольнолюбивого и независимого. Новая этика «молодой нации», в значительной мере подкармливаемая духом авантюризма и аморальными принципами бывших преступников, вступает в противоречие с пуританской этикой, а также кодифицируемыми социальными нормами, навязываемыми правительством.

Возражение вызывает целый ряд задекларированных, мифологизованных, таких, которые и до настоящего времени находятся в употреблении, позитивных «коренных (англосакских) качеств» «американской элиты», к которой причисляются первооткрыватели.

На самом деле ментальные особенности, отличающие американцев от англичан, четко просматриваются: прежде всего — это разные горизонты мышления, где такие понятия, как утонченность и сдержанность «невидимы» для многих американцев, а «жесткий разговор» (наследство ковбоев и гангстеров), «штампы», заидеологизованность или определенный набор преувеличений (с целью упростить и сделать мыслительный образ более четким), в определенной мере хвастовство и плебейское высокомерие лишены того смысла для англичан, который они имеют для американцев. Хотя, казалось бы, эти народы объединяет пуританская этика.

Конфронтации на базе ограниченной территории или конфликта интересов не существовало до тех пор, пока колонии переселенцев занимали относительно небольшие территории. Коренное население (индейцы) не противостояло колонистам, наоборот, вступало с ними в меновые отношения. Однако с ростом численности вновь прибывших оно вытеснялось в центральные районы, отдавая за бесценок права собственности. В последующем оно начало оказывать сопротивление, которое переросло в войну за территории, которая велась на полное истребление коренного населения. Это очень четко освещает отдельные параметры ментальности, которая уже у колонистов к тому времени сформировалась.

<<< Назад
Вперед >>>
Оглавление статьи/книги

Генерация: 0.762. Запросов К БД/Cache: 0 / 0
Вверх Вниз