Книга: Макрохристианский мир в эпоху глобализации

Европейская интеграция в глобализационном контексте (А. Ю. Полтораков)

<<< Назад
Вперед >>>

Европейская интеграция в глобализационном контексте (А. Ю. Полтораков)

Концепцию «конца истории» предложил в одноименной статье американский ученый японского происхождения Ф. Фукуяма311. Распад коммунистической системы им трактовался как абсолютная победа неолиберализма с его идеалами свободы как высочайшего блага. Идеологическая конфронтация, которая началась между разными социальными системами после Русской революции 1917 г. и определила международные отношения и исторический процесс XX в., закончилась, и в этом смысле закончилась сама история. Западные ценности доказали свою универсальность, а Западная цивилизация — свое значение мировой цивилизации. После этой победы западного мировоззрения миру не предлагалось ничего, кроме превращения его в унифицированное по западным стандартам мировое сообщество. Последнее понималось как человечество, которое осознало все свои заблуждения и вступило на универсальный путь западной цивилизации с ее ценностями свободы, частного предпринимательства, демократии и пр.

В теории «конца истории» Европа занимает особое место. Ведь как основная составляющая «Запада», по мнению Ф. Фукуямы, она далее всего продвинулась в своем развитии. Исходя из этого, тогдашнему положению европейской интеграции в «неогегельянской» теории Ф. Фукуямы отводится двойная роль. С одной стороны, она служит образцом процессов, которыми заканчивается история человечества, с другой, — выступает примером преимуществ, обретенных теми силами (государствами–нациями), которые достигнут подобного уровня общественно–политической жизни.

Следует отметить, что сам Ф. Фукуяма делает оговорку, что формирование Европейского Союза как единой системы происходило в 1950–1991 гг., то есть, в наиболее благоприятный для этого период. Ведь со времен Второй мировой войны европейский национализм был обезврежен и лишен какого-нибудь реального влияния на внешнюю политику, вследствие чего модель великодержавной политики, присущей XIX столетию, стала по сути анахронизмом.

Концепция «конца истории» выглядела довольно убедительно в начале 1990?х гг. Тогда же А. А. Зиновьев выдвинул собственную концепцию «конца истории». Согласно его подходу, сегодня капитализм перерос в новый общественный порядок — «западнизм», который устраняет классическую конкуренцию отдельных капиталистов с их индивидуальными капиталами, а также и всякую индивидуальную волю и инициативу, устанавливая господство универсального капитала. А. А. Зиновьев не видит альтернативы этому состоянию, хотя и призывает к непримиримому противостоянию ей312.

В пользу теории «конца истории» свидетельствовало влияние западного опыта на жизнь людей, в особенности в сфере средств связи, массовых коммуникаций, транспорта, потребления и услуг. Там, где этот опыт не был повторен, частично заимствован или хотя бы имитирован, подобные цели все-таки были поставлены. Привлекательной представлялась западная модель защиты прав человека, ее экономическая развитость.

Однако реалии общественно–политической жизни, которые проявились после эйфории окончания «холодной войны», очень часто противоречили принципиальным положениям теории «конца истории». В первую очередь можно указать на т. наз. этнический ренессанс, вылившийся в многочисленные этнические и религиозные противостояния и попытки поиска «другого пути» многими незападными государствами–нациями.

Куба, Северная Корея, в особенности набирающий силы Китай показали, что социализм как идея доминирования социальной справедливости над свободой не исчез вместе с распадом мировой системы социализма. Посткоммунистические страны в скором времени ощутили недостаток «социальной справедливости», и приход «дикого капитализма», который приобрел угрожающие черты, воспринимался все более критически. Вместо развития собственной модели неолиберализма и капитализма в незападных (особенно постсоветских) странах возникли экономические кризисы, межнациональная вражда, политическая борьба за власть и прочие атрибуты той «истории», которая — согласно теории Ф. Фукуямы — должна была постепенно исчезать на пути продвижения к западной модели.

Парадоксально, но реалии 1990?х гг. свидетельствовали, что история буквально только началась — все делалось сызнова: новые идентификации народов, новые легитимации движений, новые претензии, новые границы, новые группировки — создание чего-то из хаоса, который возник на месте четко очерченных социальных образований (государств и народов). Парадоксальным оказался и тот факт, что такой «вакуум безопасности» (З. Бжезинский) представлял угрозу именно Западу и в первую очередь Западной Европе, которая вплотную подошла к «концу истории».

Несмотря на свои недостатки, теория «конца истории» заставила исследователей серьезно задуматься над реалиями начала 1990?х гг. и переосмыслить уже существующие теории, переработав и дополнив их новым содержанием, учитывая при этом, социокультурное многообразие мира, которое после ослабления идеологических факторов влияния на международные отношения проявилось очень ярко. Подытоживая эту ситуацию, Н. И. Смоленский отмечал: «“Дефицит теории” касается... ряда современных западных теоретических моделей... и ощущается в многочисленных трудностях, которые возникают в связи с попытками соединения единства исторического процесса как определенной мировой ценности с локальными ее особенностями, то есть с ее разнообразием»313.

Летом 1994 г. в американском журнале «Foreign Affairs» было напечатано статью профессора Гарвардского университета (США), директора Института стратегических исследований имени Дж. Олина при Гарвардском университете (с 1989 г.) Семюела Филипа Хантингтона «The Clash of Civilisations?» («Столкновение цивилизаций?»)314. К тому времени С. Хантингтон уже был достаточно известным ученым–политологом, автором многих монографий по актуальным политическим вопросам315. Учитывая это, не удивительно, что статья о «столкновении цивилизаций» вызвала большой интерес специалистов в области международных отношений, политологии, культурологии и футурологии.

Сразу же после выхода названной работы была опубликована подборка небольших по объему статей316. В них ведущие исследователи и политические деятели обсуждали и подвергали критике разные аспекты цивилизационной модели геополитики, которая была предложена С. Хантингтоном. С. Хантингтон попробовал полемизировать по основным проблемам дискуссии преимущественно на абстрактно–теоретическом уровне, мало отвлекаясь на отдельные критические замечания, «оттачивая» свою теорию до уровня стройной концепции317. Через три года вышла книга С. Хантингтона под более развернутым названием «Столкновение цивилизаций и переобустройство мирового порядка»318, в которой основные положения указанной выше статьи были заострены и развиты в глобальной комплексной философско–футурологической цивилизационной концепции международных отношений.

С. Хантингтон анализирует современное состояние международных отношений, которые сложились после «холодной войны», и прогнозирует их развитие на будущее. Это делается сквозь призму построенной им цивилизационной модели. Субъектами такой модели, в отличие от других подходов к международным отношениям (марксистского, реалистического и т. п.), выступают в первую очередь цивилизации — категории, которые раньше фигурировали преимущественно в философских и культурологических концепциях. По С. Хантингтону, цивилизации это — значительные группировки государств или, в отдельных случаях, их частей, которые объединены по т. наз. цивилизационным признакам (в отличие, например, от классовой и государственной, как предлагали марксисты, реалисты и их сторонники и последователи).

Этот подход стал интересным примером применения философии истории и социальной философии, а также философской антропологии и культурологии к анализу конкретных международных отношений. С определенными оговорками концепция представляет собой новую степень развития философского подхода к истории как циклическому процессу, разработанного в свое время О. Шпенглером и А. Тойнби. Тем не менее, концепцию С. Хантингтона отличает ее применение не ко всему историческому процессу вообще и к истории как таковой, а к отдельному историческому периоду, хотя ее автор и использует исторические экскурсы для более детальной разработки отдельных концептуальных положений и выводов.

С. Хантингтон анализирует современное состояние международных отношений, которые сложились после окончания периода блокового противостояния, когда основными субъектами международной системы, игроками международных отношений были два основных блока — капиталистический (западный) и коммунистический (социалистический, восточный или советский), а те игроки, которые не принадлежали ни к одному из блоков, преимущественно выполняли пассивные функции объектов посягательств или были статистами и сателлитами.

Согласно концепции С. Хантингтона, капиталистический блок превратился в Западную цивилизацию (утратив отдельные компоненты, которые отошли к незападным цивилизациям), не переставая быть если не главным, то ведущим субъектом международных отношений. Коммунистический (социалистический) раскололся и трансформировался в две–три отдельные цивилизации. Параллельно с этим «на поверхность» международных отношений вышли ранее пассивные игроки. Они теперь уже являются активными субъектами международных отношений, сплоченными в относительно самостоятельные и независимые цивилизации, с которыми следует считаться.

Выделенный С. Хантингтоном субъект международных отношений — цивилизация — состоит из одной или нескольких государств–членов, что немного напоминает блоковые структуры прошлого. Однако принципиальное отличие его цивилизационной теории от блоковой модели в том, что состояние каждого компонента цивилизации рассматривается им как стабильное и практически неизменное. Если в системе идеологически блокового противостояния можно было изменить свою «ориентацию» (как, например, в свое время сделал Египет), то культурно–цивилизационный признак, в отличие от идеологического, политического и экономического, постоянен и неизменен. Например, Индии невозможно в принципе перестать быть индуистской, хотя С. Хантингтон и допускает, что отдельные страны, как, например, Турция и Мексика, могут изменить свою цивилизационную принадлежность.

Западу в теории С. Хантингтона отводится центральное место, ибо он является единственной цивилизацией, которая имеет существенные интересы в каждой из прочих цивилизаций или регионов и возможность влиять на политику, экономику и безопасность каждой другой цивилизации или региона. А рост цивилизационного самосознания диктуется раздвоением роли Запада. С одной стороны, он находится на вершине своего могущества, с другой, и, возможно, именно поэтому, среди незападных цивилизаций происходит возвращение к собственным корням... На вершине своего могущества Запад сталкивается с незападными странами, в которых достаточно стремления, свободы и ресурсов, чтобы представить миру незападное лицо.

В прошлом элиты незападных стран, как правило, состояли из людей, в большей части связанных с Западом; население же этих стран, как правило, сохраняло неразрывную связь со своей извечной культурой. Теперь все изменилось. Во многих незападных странах идет интенсивный процесс девестернизации элит и их возвращение к собственным культурным корням. И одновременно с этим западные, в основном американские, обычаи, стиль жизни и культура приобретают популярность среди широких слоев населения Вместе с тем, констатирует С. Хантингтон, общества других цивилизаций, как правило, испытывают потребность в Западной помощи, чтобы достичь своих целей и защитить свои интересы.

В связи с этим интеграция стран Запада обусловлена, по меньшей мере, двумя объективными обстоятельствами — внутренними (которые лежат в социально–культурной плоскости) и внешними (преимущественно политическими). Первое — историко–культурное. Европа представляет собой «колыбель» западной цивилизации, поэтому интеграционные тенденции имеют в ней давнюю историю. Весь Запад сплачивается вокруг западных (преимущественно европейских) ценностей и традиций. Второе связано с тем, что, как уже отмечалось, Запад является единственной цивилизацией, которая имеет существенные интересы в каждой другой цивилизации или регионе и может влиять на политику, экономику и безопасность каждой другой цивилизации или региона. В свою очередь, такие универсалистские претензии Запада, возрастая, приводят его к конфликту с другими цивилизациями, наиболее серьезно с миром ислама и Китаем; на локальном уровне линии войны, в значительной мере между мусульманами и немусульманами, генерируют «объединения родственных стран», угрозу более широкой эскалации и попытки сердцевинных стран остановить эти войны.

Итак, по мнению С. Хантингтона, существует опасность «столкновения цивилизаций», причем основным участником столкновения станет Запад, против которого направлены цивилизационные «амбиции» тех незападных цивилизаций, которые длительное время находились под серьезным влиянием Запада, а сейчас хотят, с одной стороны, от него избавиться, а с другой, — сравняться с ним по уровню социально–экономического развития. Исходя из этого, выживание Запада, по мнению американского аналитика, зависит от разуверения в своей западной идентичности и западного признания своей цивилизации как уникальной, не универсальной. Избежание глобальной войны цивилизаций зависит от признания мировыми лидерами и их кооперации многоцивилизационного характера глобальной политики.

С. Хантингтон особенно проникается перспективами Запада, и основное содержание его работ состоит в противопоставлении Запада всему прочему миру согласно формуле «Запад против остальных» («the west against the rest»). По его мнению, господству Запада приходит конец. На мировую арену выступают незападные государства, которые отвергают западные ценности и отстаивают собственные ценности и нормы. Сокращение материального могущества Запада, которое усиливается, еще существеннее уменьшает привлекательность западных ценностей. По мере объединения мира с помощью рынков и средств коммуникации и с обесцениванием универсальных идеологических систем (марксизма–ленинизма и либерализма) культурные ценности и нормы, воплощенные в каждой цивилизации, приобретают все большую значимость, выступая источниками личностной и политической идентификации.

Касаясь будущих цивилизационных конфликтов и войн, С. Хантингтон, очевидно, старается вычленить основную угрозу, которая возникла перед Западом на глобальном уровне. Она состоит в том, что Запад будет оттеснен на задний план с появлением новых центров влияния. Утратив могущественного врага в лице Советского Союза, который служил мобилизующим фактором консолидации, Запад настойчиво ищет новых врагов, и С. Хантингтон, по сути, озвучил эти скрытые или явные настроения. Учитывая то, что в самых Соединенных Штатах назревает раскол по цивилизационным признакам, на Западную Европу возлагается большой груз ответственности за судьбу Запада как цивилизации.

По мнению С. Хантингтона, особую опасность для Запада представляет мир ислама в силу демографического взрыва, культурного возрождения и отсутствия центрового государства, вокруг которого могли бы консолидироваться все исламские страны. Фактически, мир ислама и Запад уже находятся в состоянии войны. Вторая серьезная опасность исходит из Китая. Если исламская опасность связана с неуправляемой энергией миллионов активных молодых мусульман, то восточноазиатская вытекает из господствующих там порядка и дисциплины, которые оказывают содействие подъему Китая. Успехи в экономике укрепляют самоуверенность азиатских государств и их стремление влиять на судьбы мира. Не удивительно, что С. Хантингтон выступает за дальнейшую политическую, экономическую и военную интеграцию западных стран, расширение НАТО, вовлечение Латинской Америки в орбиту Запада и предотвращение дрейфа Японии в сторону Китая.

В контексте большого количества исследований, которые проводились в последнее время на Западе относительно интеграционных процессов в Европе, особого внимания заслуживает работа профессора Департамента политических наук и Института политических исследований при Женевском университете Д. Сиджански «Федералистское будущее Европы»319. Ее значимость состоит в том, что она не только предлагает детальное изложение хода интеграционных процессов в Западной Европе в 1945–1997 гг., но и делает попытку подвести под это изложение глубокий теоретический пласт.

Согласно мнению швейцарского ученого, федерализм, будучи единственной формой общественной организации, способен гармонично соединять национальную и региональную идентичность и требования взаимной зависимости и объединения, представляет собой форму демократического государства XXI в., способную противостоять наиболее агрессивным формам национализма.

Процесс создания «единой Европы» Д Сиджански считает только одним из примеров построения будущих федеративных демократических держав. «Федерализм — наше будущее», — подчеркивает он, и, намечая перспективы дальнейшего развития Евросоюза, пишет, что его возникновение и эволюция в чем-то подобны созданию и развитию немецкого таможенного союза, который состоял из разрозненных государств под эгидой Пруссии, и объединения, которое заложило основы Германии. Поэтому работу швейцарского исследователя можно считать попыткой аналитического подхода к процессам европейского строительства и воплощения во второй половине XX в. идеи «единой Европы», которая восходит к средневековой идее «христианского мира» и Данте.

В своем концептуальном историко–политическом исследовании Д. Сиджански стремился показать европейскую интеграцию в виде единого процесса. Работа швейцарского исследователя распадается на два концептуальных блока. В первой части он описывает европейскую интеграцию как движение по восходящей, что, несмотря на неминуемые кризы и осложнения, стремится к воплощению общеевропейской идеи. Начиная с апрельской декларации участников европейского движения Сопротивления (1944 г.), Д. Сиджански подводит свой анализ европейской интеграции к ее логическим вершинам: Единому европейскому акту (1987 г.) и Маахстрихтскому договору (1991 г.), которые заложили основы экономического и валютного союза, и, в конце концов, к Шенгенским соглашениям (1993 г.), которыми устанавливался безвизовый режим между шестью государствами–основателями сообщества.

Д. Сиджански в первую очередь опирается на декларацию участников Сопротивления, принятую в Женеве в апреле 1944 г., где провозглашено, что государства должны будут навсегда передать федерации прерогативы, которые принадлежат их национальному суверенитету и касаются обороны их территорий, отношений с государствами, которые не входят в Федеральный союз, международного обмена и связей. Однако он указывает, что У. Черчилль в своем докладе в Цюрихе (1947 г.) предусматривал для Британии лишь роль государства–гаранта. После окончания Второй мировой войны и начала процессов европейской интеграции военным, политическим и экономическим «гарантом» успехов Западной Европы остаются США. Поэтому Д. Сиджански отмечает, что европейское строительство характеризуется «диалогом Америки и Европы». Это определяется несколькими факторами.

Во?первых, Европейское (Экономическое) Сообщество с самого начала передало важнейшую сферу своего суверенитета — оборону — неевропейскому государству — США. В сущности, пишет Д. Сиджански, Организация Североатлантического договора (НАТО) продолжала выполнять основные задачи по обороне Западной Европы. В этой чисто политической области Европа еще не получила своей автономии. Несмотря на развал Восточного блока и ликвидацию Варшавского договора, европейская безопасность осталась общим американо–европейским делом, причем НАТО несет основную ответственность за нее. Именно этим можно объяснить провал проекта создания Европейского оборонительного сообщества в 1953–1954 гг. Его успешная реализация не просто ставила бы под сомнение американское военное присутствие в Европе и неминуемо подрывала бы НАТО, она разрушила бы всю сформированную систему обороны Западной Европы.

Во?вторых, Европейское Сообщество, которое находилось на начальных стадиях развития, переживало перманентные внутренние кризы, связанные с проблемой разработки механизма принятия политических решений. Например, в Люксембургской декларации 1966 г. говорилось, что если решения, принятые большинством по предложению Еврокомиссии, ставят под угрозу жизненно важные интересы одного или многих партнеров, члены Совета Европейского Сообщества должны постараться в разумный срок найти такие решения, которые могут быть приняты всеми членами Совета и отвечают их интересам и интересам Сообщества.

Д. Сиджански отмечает, что, несмотря на реформы 1974 и 1986 гг. и даже Маахстрихтский договор, «люксембургская» парадигма развития, выраженная в чрезвычайной сложности принятия внешнеполитических решений, остается действительной до сих пор. С одной стороны, такой стиль принятия решений не является эффективным во внешнеполитической деятельности, которая требует жесткого стиля руководства, поэтому лучше всего, если решение в ненавязчивой форме будет подсказано со стороны (как во время «бури в пустыне»). С другой стороны, в идеале «единая Европа» видится Д. Сиджански как особая система баланса и взаимодействия между Британией и Францией (ядерными государствами, членами СБ ООН) и «большим экономическим государством» ФРГ. Однако «люксембургский» путь развития не гарантирует сдерживания национальных амбиций ни Великобритании, ни Франции, ни Германии, так что эту функцию лучше всего передать неевропейскому государству–гаранту.

В?третьих, сообщество оказалось экономически привязанным к США. План Маршалла, пишет швейцарский исследователь, предоставляя американскую помощь для восстановления Западной Европы, заложил основы сотрудничества между свободными европейскими, странами в рамках Европейского Экономического Сообщества. Последствия этого шага, при всем его положительном значении для восстановления послевоенной Европы, дали знать о себе в 1973–1974 гг., когда нефтяной кризис вызвал кризис доллара, а кризис доллара, в свою очередь, «потянул» за собой отказ в 1974 г. от валютной интеграции.

Однако после несомненных успехов политико–экономической интеграции начала 1990?х гг. интеграционная тенденция, касаясь воєнно–политических вопросов, коренным образом меняется. Согласно автору книги, кризисы в Персидском заливе 1991 г. и «вялой» войны в бывшей Югославии, которая тем не менее постоянно расширялась, ставят под вопрос все предшествующие европейские достижения, так как «процесс интеграции далеко не необратим», а над Европой уже нависла угроза национализма и даже «религиозных войн». Автор завершает свое исследование анализом Амстердамской встречи членов ЕС в июне 1997 г. и приходит к выводу, что Амстердамский договор не отвечал ожиданиям и надеждам, связанным с ним, и вызвал общее разочарование.

Поэтому в конце своего исследования Д. Сиджански, полемизируя с С. Хантингтоном, во многом вынужден признать правоту пессимизма последнего, поскольку тоже признает, что европейская безопасность была недвусмысленно поставлена под угрозу, когда разразилась война в бывшей Югославии. Последняя часть монографии содержит описание, как в 1990?е гг. «федералистское будущее Европы» было поставлено под сомнение — автор болезненно переживает крах «европейской утопии».

Анализ исследователями проблем, которые встали перед объединенной Европой с самого начала 1990?х гг., доказывает, что 1990?е гг. были не периодом очередного локального кризиса, как события середины 1960?х гг., а определенным финалом тех идей единой демократической Европы без войн и напряженности, которые «страдали» идеализацией. Д. Сиджански отмечает, что в 1990?е гг. Европейское Сообщество переживало:

   1)  системный кризис, порожденный несбалансированностью между успехами экономического и слабостью политического объединения Европы;

   2)  структурный кризис, вызванный ревизией глобальных целей бывших европейских «больших государств» и началом их постепенного возвращения к приоритету собственных национальных интересов;

   3)  кризис системы европейской безопасности, выраженный в проблемах имплементации Хельсинкского акта 1975 г. и постепенном возвращении к духу конфронтации держав.

В то же время, справедливо признавая, что конец XX в. поставил под сомнение многие достижения европейского единства, Д. Сиджански считает основной причиной кризиса внешние события и в первую очередь то, что «сигнал тревоги раздался с Востока», а перед угрозой националистического вируса Европейское сообщество может оказаться достаточно хрупким. При этом автор пессимистически прогнозирует: если в дальнейшем процесс объединения Европы закончится неудачей и в ее недрах зародится новый «август 1914?го» (а такого развития ситуации, как показывает Д. Сиджански в последней части своей работы, нельзя исключать), то основную ответственность за эту неудачу будут нести тоталитаризм и национализм, которые могут прийти ему на смену.

По нашему мнению, определенный недостаток монографии Д. Сиджански состоит в том, что ее автор недостаточно учитывает те факторы и процессы, которые проходят внутри Евросоюза и существенным образом влияют на интеграционные процессы. Однако фактический материал монографии подводит к выводу, что все три симптома «европейского кризиса» 1990?х гг. были во многом заложены в самой структуре Европейского Сообщества. Известные события в Восточной Европе стали только их катализатором, подобно тому, как национальные революции 1848–1949 гг. разрушили Венскую систему международных отношений, но и сами во многом были порождением противоречий этой же системы. Поэтому не случайно, что исследование Д. Сиджански стало не только описанием и попыткой осмыслить развитие европейской интеграции и ее кризиса, но и основой для всестороннего анализа причин данного кризиса, что было сделано другими исследователями.

Если научная парадигма Д. Сиджански состоит в анализе эволюции Европейского Сообщества как внутри, так и вовне автономной структуры, то большинство современных исследователей ставит под сомнение саму возможность изучения опыта ЕС как автономного образования.

Рассматривая вопрос европейской интеграции, американский координатор Комитета НАТО по Восточной Европе и России политолог А. Л. Страус исходит из теории системы «униполярного» мира. По его мнению, устройство современного западного мира можно представить в виде системы «концентрических кругов» (ООН — ОБСЕ — НАТО — ЕС). Центральное место своеобразного «гаранта» в данной системе занимают США. «Америка, — подчеркивает он, — является, как и ранее, ведущим государством в рамках униполя: слухи о ее упадке были сильно преувеличены». Что же касается Западной Европы, то А. Л. Страус отмечает, что страны Европы «консолидировались в ‘"атлантический режим” под американским лидерством», в котором «Америка в особенности делала авансы интеграции в западноевропейской подгруппе, но значительная интеграция происходила в целом на Атлантическом уровне — через НАТО и, в меньшей степени, через ОЭСР»320.

С одной стороны, на основе исследований Д. Сиджански можно сделать вывод, что Европейское Сообщество на начальной стадии (1947–1954 гг.) передало неевропейскому «государству–гаранту» такие важнейшие области своего суверенитета, как оборонная политика, принятие стратегических решений и регулирование экономической политики. С другой стороны, в концепции А. Л. Страуса этот феномен прослеживается сквозь призму перехода от внешнего баланса (системы равновесия держав) к балансу внутреннему, который существует в рамках довольно структурированного государства и некоторых международных организаций.

Об отношениях «Европа — Америка» довольно резко пишет и бывший советник президента США по национальной безопасности и консультант Центра стратегических и международных исследований З. Бжезинский. Рассматривая перспективы равноправия «единой Европы» и США в XXI веке, он отмечает, что на этой стадии американо–европейских отношений, когда союзные европейские государства все еще в значительной мере зависят от безопасности, которая обеспечивается американцами, любое расширение границ Европы автоматически становится также расширением границ американского прямого влияния.

Это обстоятельство органически соединяется с выдвинутым З. Бжезинским обоснованием экономического преимущества Вашингтона в современном мире. Преимущество Америки, отмечает он, в передовых секторах сегодняшней экономики свидетельствует о том, что ее технологическое господство, очевидно, будет не так-то легко преодолеть в ближайшем будущем, в особенности с учетом того, что в областях экономики, которые имеют решающее значение, американцы сохраняют и даже увеличивают свое преимущество в производственной сфере в сравнении со своими западноевропейскими и японскими конкурентами321.

Одновременно при реальном отсутствии в Европе геополитической альтернативы Вашингтону, военно–политические амбиции ЕС выглядят утопическими. Это, по мнению З. Бжезинского, объясняется тем, что ни одна из современных европейских стран не может взять на себя военные и политические обязательства, которые под силу США. Без НАТО, отмечает З. Бжезинский, Европа стала бы не только чувствительной, но и почти немедленно политически расколотой. НАТО гарантирует ей безопасность и обеспечивает условия для достижения европейского единства.

Вопрос потенциального перехода функций государства–гаранта от Америки к европейскому государству З. Бжезинский почти не рассматривает — по его мнению, сама структура «новой Европы» позволяет США сдерживать геостратегические амбиции и Парижа, и Берлина, не говоря уже о Лондоне. З. Бжезинский напоминает, что даже Франция считает необходимым деятельное участие США в поддержании безопасности в Европе, а в перспективе «веймарский треугольник» (в составе Германии, Франции и Польши) мог бы стать утонченным средством для того, чтобы уравновесить лидерство Германии в Европе.

Эта мысль почти полностью совпадает с анализом ситуации в Западном мире Д. Сиджански, и это подтверждает тезис о том, что структура ЕС — хороший инструмент для сдерживания того или иного европейского государства. В ФРГ, например, подчеркивает он, земли требуют более прямого участия в процессе принятия решения как на национальном, так и на европейском уровнях и с этой целью основывают свои представительства в Брюсселе322. В более широком плане «сдерживание» появления геополитической альтернативы Вашингтону в Европе — неминуемое требование той федералистской концепции, которая считает идеальным устройство Европы на основе равновесия Великобритании, Франции, ФРГ и «малых стран». Предотвратить появление национальных амбиций у каждого из участников Европейского Сообщества, которые поддерживают довольно хрупкий баланс сил, может только внеевропейский гарант.

Российские международники в основном разделяют точку зрения А. Л. Страуса и З. Бжезинского. Так, К. С. Гаджиев отмечает: «Считая, что наиболее оптимальное для США мироустройство возможно только в условиях всестороннего сотрудничества между ведущими странами, американские руководители были уверены в утверждении международных институтов, призванных обеспечить стабилизацию валют, смягчение финансовых кризисов, развитие мировой торговли и поддержки коллективной безопасности»323. Одновременно с К. С. Гаджиевым российский политолог В. Л. Цымбурский также поддержал теорию «униполярности» Запада как особого «полюса», в котором доминирует Америка324. По мнению таких исследователей, как Д. Сиджански, З. Бжезинский и А. Л. Страус, сама концепция построения «единой Европы» может быть причиной системного кризиса сообщества.

Но стабильность европейской системы («конфедерации конфедераций», по Д. Сиджански) невозможна без внешнего гаранта, которым с 1947 г. для Европы постоянно была Америка. Ее удаление из данной системы, «вызов США» со стороны «большой Европы», может служить прологом к распаду, так как старые «большие государства» постараются занять место США и могут осуществить ревизию глобальных целей. Что же касается системного кризиса 1990?х гг., то он — следствие «снятия табу» с вопроса политики европейской обороны и одновременного осознания на Мадридском саммите НАТО (4–9 июля 1997) того обстоятельства, что именно НАТО, а не ЕС в ближайшем будущем будет «обеспечивать надежный каркас для достижения европейского единства».

Политика сдерживания появления геополитической альтернативы США в Европе отвечает национальным интересам Вашингтона. Основателем данной стратегии в начале XIX в. стал Дж. Адамс, согласно которому в Европе существует естественный баланс, и в случае его нарушения США следует прилагать постоянные усилия по восстановлению равновесия. Точку зрения Дж. Адамса целиком разделял Т. Джефферсон, который писал, что их национальным интересам не может отвечать сведение всей Европы в единую монархию. Комментируя эту мысль, американский историк А. Шлезингер подчеркивает: «Джефферсон определил тот национальный интерес, который объясняет американское вмешательство как в две мировые войны XX в., так и последующую “холодную войну”»325. Ведь в Европе может существовать политико–экономический союз, в котором США сыграют роль гаранта, но Вашингтон не может допустить, чтобы Европа была фактически объединена национальным европейским государством. Наилучшим вариантом соблюдения «внутреннего баланса сил» становится мягкое столкновение национальных интересов ведущих европейских стран.

Такой основной компонент сохранения «единой Европы» в условиях равновесия между бывшими государствами предлагает З. Бжезинский: структура Европы видится современными геополитиками в виде пересечения зон французских и немецких «жизненных интересов». Если дополнить данную схему «особыми отношениями» Вашингтона и Лондона, а также учесть тот факт, что в 1973 г., когда в рядах Европейского Сообщества числилось уже девять участников, добиться единогласия стало сложнее, чем во времена, когда их было шесть, то становится понятной важность учета фактора национальных политик европейских стран на протяжении всей истории Европейского Сообщества.

Великодержавные (преимущественно военно–политические) амбиции ведущих европейских стран можно нивелировать только при помощи контроля со стороны США, который сложился в условиях противостояния Организации Варшавского договора и сохранился после окончания «холодной войны». Кризис в Персидском заливе и война с Ираком (1990–1991 гг.) убедили европейских руководителей в том, что сообщество «страдает» без средств обеспечения общих политических действий, скорых и эффективных. Тем не менее, главный итог событий начала 1990?х гг. видится исследователям как «новое восхождение США» и «взрыв американской мощи»326.

В конце исследования 55-летнего процесса европейской интеграции Д. Сиджански склоняется к определению культуры Ф. Броделя как пространственной, культурной ауры, или же совокупности культурных явлений и характеристик. Это определение позволяет обнаружить причину тревоги женевского исследователя за судьбу «федералистского будущего Европы». Ведь, как известно, в броделевском понимании ЕС не является самодовлеющим «пространством» или «культурной аурой». Как системный элемент современного западного мира Евросоюз — часть более широкого атлантического сообщества, ведущее место в котором занимают США. С другой стороны, возрождение имперского национализма не объединяет Европу под верховенством какого-либо государства (у нее имеется слишком много соперников в Старом свете), а угрожает разъединить «культурную ауру» (Ф. Бродель).

<<< Назад
Вперед >>>

Генерация: 1.663. Запросов К БД/Cache: 3 / 1
Вверх Вниз