Книга: Макрохристианский мир в эпоху глобализации

Реформирование экономических систем посткоммунистических стран Центральной Европы и отечественный опыт (Ю. Н. Пахомов)

<<< Назад
Вперед >>>

Реформирование экономических систем посткоммунистических стран Центральной Европы и отечественный опыт (Ю. Н. Пахомов)

Сравнительно с постсоветскими странами СНГ государства Центральной Европы, Восточной Прибалтики и, в большинстве случаев, Балкан после развала «мировой системы социализма» приближались к стандартам Евросоюза легче и быстрее, что и определило уже состоявшееся (Венгрия, Латвия, Литва, Польша, Словакия, Словения, Чешская республика, Эстония) или предстоящее в скором будущем (Болгария и Румыния, затем, вероятно, и большая часть государств, возникших в результате распада старой Югославии) реформирование экономических систем. В них не было ни глубокого и продолжительного спада производства; ни такого масштабного и разрушительного промышленного «обвала», когда производство замерло на более чем половине предприятий; ни общенационального, по сути — непрерывного ограбления народа; ни целенаправленного разрушения социального интеллекта нации, которая обеспечивает ее научно–технический потенциал; ни многого другого, что отбрасывает мрачную тень на наше сегодняшнее существование и перспективы.

Стартовые условия центральноевропейских стран были существенно другими, чем у России, Украины или Беларуси. В них изначально была в наличии рыночная, пусть и ущербная, по сравнению с развитыми странами Запада, среда и структура экономики, более пригодная для перехода к рыночным отношениям. Там имели место частнособственнический сектор и соответствующий менталитет, высокоразвитая сфера потребления, отсутствовали чрезмерный монополизм и гипертрофированный военно–промышленный комплекс (ВПК). К тому же, и это чрезвычайно важно, эти (как и восточноприбалтийские, входившие в состав СССР) страны Запад считал «своими», в силу их цивилизационной идентичности с ним, что способствовало благосклонному отношению к этим государствам со стороны НАТО и Евросоюза.

Но дело не только в существенном отличии исходных условий, айв том, что правительства центральноевропейских и восточноприбалтийских стран большей частью удачно адаптировали предложенные им Международным валютным фондом (МВФ) и другими западными финансовыми учреждениями программы реформ к своим конкретным условиям и возможностям, не допуская при этом (даже в Польше, где в начале 1990?х гг. проводилась т. наз. шоковая терапия) обвального падения жизненного уровня населения. Между тем, реализация модели реформирования, предложенной МВФ, в странах, где рыночная среда практически отсутствовала, а ВПК был чрезмерно большим, лишь способствовала углублению социально–экономического кризиса.

Неолиберальная модель МВФ была рассчитана на страны с традициями рыночной экономики, и ее задача состояла не в создании, а в совершенствовании рыночной среды, ее расчистке на конкурентной и жестко монетаристской основе от слабых, неконкурентоспособных фирм и создании условий для прихода в слаборазвитые страны большого иностранного капитала при их параллельном интегрировании в мировое хозяйство. Как известно, все это состоялось в Латинской Америке (имевшей рыночную среду) в 1980?х гг. и, в целом, не дало положительного эффекта.

Правительства центральноевропейских стран, учитывая этот опыт и ответственно относясь к вопросам реформирования экономических систем своих государств, существеннейшим образом откорректировали предложенные им экспертами МВФ программы. Но в России, Украине или Казахстане, где предпосылок для успеха использования последних было куда меньше, неолибералистский монетаризм стал базовой идеологией реформ.

Такое поведение вызвало удивление у многих авторитетных западных специалистов. Так, в частности, М. Кастельс, подчеркивая положительный пример Бразилии в плане договоренности с главными кредиторами без привлечения к тому МВФ и, соответственно, потери свободы в экономической политике, констатирует, что «странный случай покорности России политике МВФ (в обмен на мизерную помощь), несмотря на ее национальную мощь, показывает, что уверенность правительства в себе есть одним из главных факторов управления процессами в новой глобальной экономике»417. Подобное высказывал и профессор А. Ноув из Глазго: «Будущие поколения будут удивлены, что именно в России в тяжелейший для страны переходный период была принята чикагская доктрина, тогда как на Западе уже начался отход от этой идеологии, в т. ч. в самой Америке»418.

Неолиберальная модель, рассчитанная на старте на решение текущих, сугубо коммерческих задач, была заведомо пагубной для больших, не интегрированных в мировой рынок индустриальных производств непотребительского профиля, для стратегических научно–технических сфер и культурнообразовательной среды. Именно «рыночный шок», когда он растягивается на длительное время, напрочь лишает страну способности развиваться соответственно своим стратегическим интересам. В ней воцаряется всепоглощающая сегодняшняя выгода, не совместимая с развитием науки и культуры, с внедрением высоких технологий и утверждением передового по современным меркам общественного порядка419. В особенности губительные последствия это имело у постсоветских государств, в особенности в Украине, России и Казахстане. Но государства Центральной Европы смогли смягчить отрицательные последствия обвальной либерализации.

К моменту ликвидации Варшавского договора и реального обретения независимости (от СССР) центральноевропейские страны имели значительный государственный сектор (который даже в Польше составлял 60%), не готовый к внезапной комерционализаиии. Цены на продукцию не были рыночно уравновешенными и не регулировались колебаниями спроса и предложения. Кроме того, экономика центральноевропейских государств на протяжении десятилетий была изолирована от мировых рынков. Эти и некоторые другие обстоятельства были несовместимыми с внезапной шоковой либерализацией внутренней системы цен и, в особенности, с неподготовленной открытостью внешнеэкономической деятельности. И все–таки, вопреки этим противопоказаниям, в Центральной Европе ожидалось, что положительные стороны реформ быстро проявят себя в такой превосходящей степени, что будут преодолены не только дефициты, расширены границы свободы, но также немедленно высвободятся резервы повышения производительности труда, а затем и экономического роста.

Наделе вначале все обернулось большими потерями420. Больше всех пострадали те страны, которые были менее готовы к «шоку» по причине неразвитости предпосылок для перехода к рынку (Болгария, Румыния). Однако значительно большие потери в эти годы испытали экономики постсоветских государств, где рыночная среда к моменту начала проведения реформ была еще менее сформированной, чем в Румынии или Болгарии, а роль наукоемких, не рассчитанных на потребительский спрос, производств неизмеримо выше, чем в них или центральноевропейских государствах. При этом во всех (за исключением Чешской республики) странах Центральной Европы в начале 1990?х гг. вследствие внедрения реформ существенно возросла безработица и ухудшилась структура потребления. Поэтому «шоковую терапию» в Польше быстро остановили (она осуществлялась в течение всего 3?х месяцев). Что же касается Венгрии, Чехии, Словакии и ряда других постсоциалистических стран, то они изначально вообще отвергли идею «шока»421.

Таким образом, в России, как и в Украине, путь «шоковой терапии» был избран в то время, когда отрицательные последствия этого реформаторского приема были уже хорошо видны на примере намного более подготовленных к этой операции центральноевропейских государств. Как признал даже Дж. Сорос, «преждевременное решение о децентрализации» в большой мере оказывало содействие развалу экономик постсоветских государств422.

В отличие от стран Центральной и Юго–Восточной Европы, в России, Украине или Казахстане на старте напрочь отсутствовали зачатки конкуренции, частной собственности, равновесных (регулированных спросом–предложением) цен и других элементов рыночной среды. Вместе с тем властвовали сплошной монополизм и антирыночные, командно–административные методы. Поэтому заведомо было понятно, что результатом «шоковой» либерализации, то есть, внезапного введения неконтролируемых цен и других рычагов монетарного регулирования, может быть лишь хаос, развал, инфляционное ограбление народа, а затем перетекание богатства к рукам кучки олигархов и в другие страны.

При этом в экономической структуре ведущих республик бывшего СССР решающим образом доминировали ВПК и тяжелая промышленность, главную роль в производстве играла фундаментальная и прикладная наука, то есть, те области, которые не поддаются рыночному регулированию, для которых оно, без уравновешения другими (нерыночными) регуляторами, является губительным. Это увеличивалось чрезмерными структурными диспропорциями и дисбалансами, преодоление которых одними лишь рыночными саморегуляторами было невозможно. В такой ситуации просторные показатели свободных цен искривляют реальную картину экономического положения, а рыночные сигналы искажаются, еще больше затемняя сложившуюся ситуацию в народном хозяйстве.

Этот развал был увеличен и хищнической аморальностью тех, в чьих руках практически бесконтрольно оказались сконцентрированные в государственном масштабе общественные средства. Ведь, как известно (о чем писал ведущий теоретик рыночного хозяйства Ф. Хаек и другие столпы неолиберализма), без моральной традиции нормальное функционирование рыночного механизма невозможно423. Не случайно сам «дух капитализма», в особенности на стадии его утверждения, М. Вебер связывал с протестантскими чертами честности, трудолюбия и мирской аскезы424.

Вконец сознательно осуществленное ограбление народа, Во?первых, привело к тому, что основная масса населения быстро потеряла веру в полезности для себя реформ, которые проводились, а Во?вторых, подорвало покупательскую способность населения, которое оказывало содействие параличу производства товаров. И это нельзя было не предусматривать. А общеизвестный опыт экономических реформ, проведенных Л. Ерхардтом в послевоенной Западной Германии, показывает, что там 60%-й рост производства всего лишь за полтора года был связан с возрастанием доходов широких народных масс. Как признавал даже один из ведущих идеологов рыночных реформ времен перестройки Г. Попов: «Шоковой терапии страны Запада у себя не применяли, это рецепт Запада, прежде всего — МВФ, для слаборазвитых стран»425.

Итогом применения «шока», растянувшегося в неадекватной обстановке на много лет (и уже в силу одного этого утративший всякий смысл), в большинстве постсоветских стран стало беспрецедентное падение производства и превращение последнего в тормоз социально–экономического развития этих государств426. Вывод о том, что в России «на практике “шоковая терапия" испытала провал», сделали и американские исследователи427.

Постсоциалистические государства Центральной и Юго–Восточной Европы своевременно спохватились и откорректировали свой социально–экономический курс. Болезненно пережив «шоковую терапию», они осознали необходимость корректирования рекомендаций МВФ в соответствии с собственными условиями и потребностями. Наиболее успешный из реформаторов экономики Польши, Г. Колодко, объясняет причину «отступничества» от признанной Вашингтонским консенсусом модели МВФ как оптимальной тем, что она с самого начала была сориентирована «на экономики, которые уже являются рыночными. Поэтому страны, которые столкнулись с проблемами переходного периода, никогда не находили в Вашингтонском консенсусе удовлетворительного ответа на свои наиболее злободневные вопросы... Подход оказался упрошенным, и все оказалось не так, как предполагалось»428. Легко представить, что если даже в изначально рыночно передовой Польше модель давала сбои, то тем более она была непригодной для «нерыночных» условий России или Украины.

Результатом осознания несоответствия доктрины монетаризма условиям постсоциалистических центральноевропейских стран стало коренное изменение курса реформ. В целом неолиберальные монетаристские подходы были сохранены, однако дополнены другими, втом числе, институциональными, кейнсианскими и социал–демократическими. Чисто рыночная ориентация экономического развития была заменена социально–рыночной, с курсом на построение не архаического рынка времен А. Смита, а смешанной социально–рыночной экономики западноевропейского образца.

Кстати, Комиссия советников российского правительства по социальным проблемам переходного периода, которую возглавлял уже упоминавшийся М. Кастельс и в состав которой входили такие авторитетные лица, как Ф. Э. Кардозу, М. Карноя, С. С. Коэн и А. Турен, еще в 1992 г. в конфиденциальном докладе возглавляемому тогда Е. Гайдаром правительству предостерегала: «Рыночная экономика не работает вне институционального контекста. Ключевая задача продвижения реформ в России сегодня — построить институциональный контекст, чтобы создать условия, необходимые для рыночной экономики. Без таких структур рыночная экономика не может выйти за рамки мелкой спекуляции и одноразового мошенничества. Это означает, что функционирующая или продуктивная рыночная экономика фундаментально отличается от простой задачи перемещения активов от государства и старой номенклатуры к их наследникам... Эта социальная, политическая и институциональная инфраструктура включает много элементов, таких как законы, правила, кодексы и процедуры для решения конфликтов, для определения ответственности, для определения собственности, для очерчивания прав собственности. [Необходимо также] быстро сформировать широко распространенное убеждение, что эти правила являются действительно правилами, которые управляют экономической жизнью, а не просто бумажки. Для того чтобы это состоялось, нужна функционирующая государственная администрация. Рынок не является заменой государства, он есть его дополнением, без государства рынок не может работать»429.

Коррекции либерально–монетаристских рецептов МВФ, сделанные в середине 1990?х гг. центральноевропейскими реформаторами, были связаны, в первую очередь, с переосмыслением роли государства в системе переходной экономики. Это способствовало преодолению неолиберального нигилизма относительно значения государственного регулятора, который повсеместно играл чрезвычайно важную, а зачастую и решающую роль в реформировании экономических систем и их научно–технологически–информационной модернизации.

Это не было открытием. Как констатировал Л. Ерхардт, отец преобразований немецкой экономики послевоенных лет, «...немецкое экономическое чудо состоялось без сплошной либерализации, без полной приватизации промышленности, вопреки великому множеству внешнеторговых ограничений»430. Этим изменениям была присуща и постепенность, эволюционность, которая давала большие преимущества431. Как писал А. Ноув, профессор из Глазго: «...послевоенная перестройка и реконструкция разрушенного хозяйства проходили при регулирующей деятельности государства и в Западной Европе, и в Японии, и на Тайване, и в Южной Корее. В Западной Европе были национализированы ключевые области промышленности, а в Франции и много банков»432. Как в связи с этим подчеркивал В. Леонтьев, «чтобы народнохозяйственный корабль набрал скорость и не сбился с курса, нужны как паруса частного предпринимательства, так и штурвал общенациональной экономической стратегии»433.

В соответствии с такими положениями общего порядка, в постсоциалистических центральноевропейских странах осуществлялась адаптация ряда важных функций государства к решению проблем рыночного преобразования и социальной ориентации экономики. Повышение роли государства в процессе реформирования, как и в хозяйствовании, в Центральной Европе проявлялось и в сфере обеспечения институциональных преобразований, а также в решении социальных проблем, задач консолидации нации и отсечения негативов рыночных трансформаций. Здесь были успешно реализованы новаторские меры по поддержке социальной сферы, социальной защите населения и общей ориентации экономики. Это, в свою очередь (в особенности в Польше и на старте — в Чешской республике), обеспечило реформаторской власти поддержку со стороны населения и массовое участие последнего в создании новых форм экономической жизни.

Итак, в центральноевропейском регионе с середины 1990?х гг. реализовывалась не столько неолиберальная монетаристская модель, сколько концепция конвергенции. В ключе этой концепции и в прямом противоречии с моделью МВФ в большинстве стран этого региона (в особенности в Чешской республике и Польше) не уменьшалась, а сохранялась существеннейшая роль государства в народнохозяйственной жизни. Поэтому в этих государствах удалось избежать, в отличие от Украины, системного вакуума, когда уже нет плановой экономики и еще нет экономики рыночной.

К тому же, в центральноевропейских странах (в отличие от России, Украины или Казахстана) обусловленный «шоковой терапией» спад имел для производства не только отрицательные, но и положительные последствия. Он содействовал значительным структурным сдвигам в пользу рыночных, экспортно ориентированных сфер производства при постепенной интеграции в мировое, прежде всего, западно–центральноевропейское разделение труда. Экономический рост во многом происходил за счет разрастания именно этих, адаптированных к условиям рынка областей, а также — малого и среднего бизнеса.

Поэтому экономика стран Центральной Европы довольно быстро насыщалась иностранными инвестициями. Так, по привлекательности для инвесторов Чешская республика уже в 1994 г. занимала 40?е место среди 135 стран мира, Венгрия — 43?е, тогда как Украина — лишь 111?е434. А в расчете на одного жителя страны в Венгрии в 1994 г. приходилось $ 130, в Чешской республике — $ 75, а в Украине — лишь $ 4 иностранных инвестиций. К середине 1990?х гг. страны Центральной и, частично, Юго–Восточной Европы в целом оправились от «рыночного шока» и стали наращивать свой потенциал435. На этом фоне не плохо (как для стран с переходной экономикой) выглядели и показатели оплаты труда. Так, в 1996 г. в Венгрии средняя заработная плата уже составляла $ 328, в Чехии — $ 303, что, в сравнении со средним показателем того же года в Украине — $ 78, выглядело весомо436.

В плоскости нового опыта, приобретенного постсоциалистическими центральноевропейскими государствами с середины 1990?х гг., наиболее интересными и поучительными для постсоветских стран СНГ являются следующие моменты.

   1.  Активное проведение (в особенности в Польше после замены либерально–монетаристского курса Л. Бальцеровича социал–демократическим курсом Г. Колодко) политики равенства частного и государственного секторов с целью преодоления «заброшенности» последнего и перевода его в режим функционирования по законам рынка. Это оказывает содействие повышению эффективности работы государственных предприятий, что демонстрирует опыт не только Польши, но и Чешской республики, Словакии и многих других постсоциалистических стран. Это тем более важно, что проведенная приватизация государственных предприятий показала контрпродуктивность этого мероприятия. Эффективными были новосоздаваемые частные, но не приватизированные предприятия. И на сегодня этот факт в Центральной Европе учтен. Ведь, по словам Дж. Гелбрайта, и современная западная экономика выглядит «как социализм для больших фирм и как свободное предпринимательство для мелких»437, при том, что в зависимости от состояния социально–экономической жизни попеременно возрастает роль то рыночных, то государственных регуляторов.

   2.  Высокоэффективное, действующее и многоаспектное регулирование экспортной деятельности путем ее стимулирования, целенаправленной накачки инвестиций в экспортные производства, страхование экспортной деятельности и предоставления государственных гарантий на экспортные кредиты, продвижение отечественных товаров на заграничные рынки, создание специальных экономических зон с соответствующей инфраструктурой. Диктат Запада (такой как в Украине) в этом отношении находит отпор, и практически бесконтрольный ввоз слабооблагаемых налогами иностранных товаров не допускается.

   3.  Системная, комплексная разработка и реальное осуществление выработанной социальной политики. Хотя социальная цена рыночных преобразований оказалась в постсоциалистических центральноевропейских странах высокой, это не воспрепятствовало им сконцентрировать усилия не просто на выживании, но на многогранных и очень диверсифицированых социальных решениях. Эти государства целеустремленно двигались курсом формирования социально ориентированной экономики с повышающимся спросом. В большинстве стран были созданы модели социальных гарантий, обеспечивающих стабильное воспроизводство населения и включающих много факторов социальной защиты, которые достались в наследство от социализма. К тому же центральноевропейским государствам удалось обеспечить приемлемую защиту наиболее чувствительных категорий населения через систему социальных амортизаторов438.

Итак, после «шоковой терапии», отброшенной, или сразу же (как в Польше) прерванной, страны Центральной Европы успешно развивались, избегая радикально–либеральных прыжков и предоставляя преимущество эволюционным изменениям с основательной правовой проработкой каждого нововведения. В результате в них, прежде всего в Польше, Чешской республике, Словакии, Венгрии, Словении, как и в республиках Восточной Прибалтики, было создано надлежащее для дальнейшего продвижения вперед институциональное пространство, без которого нельзя рассчитывать на экономический рост. Все это, как и многое другое, и создало необходимые предпосылки для вступления этих государств в Европейский Союз 1 мая 2004 г.

Успехи стран с переходной экономикой зависят не от того, «быстро» ли «медленно» ли осуществляются рыночные реформы (Япония и Китай — и самые медленные и отнюдь не радикальные), а от качества и силы институтов, в первую очередь — государства. Кстати, именно благодаря сильным институтам успехи в реформах Китая, Южной Кореи и Японии не идут ни в какое сравнение с тем, что достигли лидеры правого либерализма — страны Прибалтики и Польша. Хотя с институтами в этих праволиберальных странах дело обстоит значительно лучше, чем у нас.

Между тем проблема всесторонней интеграции стран Центральной (не говоря уже о Восточной) Европы в Евросоюз является намного более сложной, чем о том может сложиться представление из заявлений большинства политиков. Одним из наиболее сложных вопросов является адаптация отдельных стран, тем более их депрессивных зон, к требованиям ЕС. Инвестиционная привлекательность экономик центральноевропейских стран все еще недостаточно высока, к тому же уровень их капитализации, как и капиталовложений в различные сферы экономики, является крайне неравномерным. Наибольшим в странах Центральной Европы оказывается удельный вес акционерного капитала в сфере связи и телекоммуникаций, где она достигает 32,6%, далее идут банки (16%) и фармацевтическая промышленность (10,4%), нафто–газовая сфера (6%) и электроэнергетика (4,5%), тогда как в области информационных технологий он составляет лишь 2,1%, почти столько, сколько в пивоваренной области (2%) и металлургии (1,9%). Как видим, в сферу информационных технологий центральноевропейских стран капитал почти не поступает, что не дает оснований надеяться на то, что эти страны имеют в недалеком будущем реальные шансы выйти на уровень ведущих информационно развитых стран мир–системного ядра.

Значительно больший, чем в Центральной Европе, удар по экономике нанес неолиберальный эксперимент в большинстве стран СНГ, где власти применяли монетаристские рецепты (в отличие от Польши, Чешской республики или Венгрии), так сказать, в «чистом виде», без сколько-нибудь существенных коррекций. Оказалось, что в этих государствах (в том числе в России и Украине), где изначально рыночная среда и, соответственно, условия для конкуренции, отсутствовали, неолиберальные меры, сравнительно с ожидаемыми, дали результат с точностью «наоборот». Конечно, эти провалы тщательно маскировались, и сам факт прекращения реформ в последние годы президентств Б. Н. Ельцина и Л. Д. Кучмы трактовался лишь как следствие сопротивления левых сил и нерешительности власти.

Фундаментальными причинами реформаторских неудач в большинстве постсоветских стран является не просто бездумное применение рецептов монетаризма в неадекватной им обстановке и не только отсутствие мер по приспособлению индустриального пространства к потребностям использования монетаристских регуляторов, но и отсутствие попыток сформировать многоуровневую систему макроэкономического регулирования, отвечающую критериям и требованиям индустриальной страны. В поисках путей создания макроэкономической архитектоники в России и Украине в начале 1990?х гг. были напрочь отвергнуты макрорегуляторы советской плановой системы, которые, как надеялись, будут заменены монетаристскими макрорегуляторами, — тогда как не только Китай или Вьетнам, но и такие страны, как Польша, Чешская республика, Словакия, многое из этого инструментария вначале сохранили и использовали.

Взрывная шоковая либерализация, монетарно–стабилизационные ограничители, валютный курс, налоги, таможенные пошлины, а также некоторые другие инструменты должны были, как надеялись, наладить экономику без прямого вмешательства государства. О многоэтажной системе стратегического макроэкономического регулирования воспроизведенных процессов, этому достоянию развитых стран Запада и Востока, вообще никто не говорил. Но главные регуляторы макроэкономического уравновешенного/неуравновешенного (то есть, то центростремительного, то центробежного) маятникового колебания — это рычаги и механизмы влияния на основные контуры кругооборота воспроизводства, а именно: кругооборот ВВП (товарный контур), кругооборот капитала (инвестиционный контур) и кругооборот дохода (зарплата, сбережение и т. д.).

Индикаторами, которые обеспечивают взаимодействие этих составных целостного процесса воспроизводства, являются процентные ставки, которые действуют в каждый данный момент (стимулируя рост, а не только ограничивая его), цены, уровни предельной эффективности инвестиций, соотношение между частями потребления и сбережения (накопления) в доходах и многое другое. Притом само функционирование воспроизведенных контуров и макрорегуляторов невозможно без системного формирования и обслуживания сложной многофункциональной институциональной среды, которая охватывает своим организующим, стимулирующим, или ограничительным влиянием все экономическое пространство страны439.

Центральноевропейские государства, а также республики Восточной Прибалтики и некоторые страны Юго–Восточной Европы на пути институционального обустройства своих перешедших к рыночным отношениям экономик достигли немалых успехов, что и позволило им вступить или приблизиться, как Болгарии и Румынии, к вступлению в ЕС. Вместе с тем отсутствие в России (как и в Украине) системы контуров макроэкономического равновесного регулирования делает беззащитными не только портфельные, но и прямые инвестиции, лишая страну возможности в условиях «бегства» спекулятивного капитала опираться на долгосрочную финансовоинвестиционную основу. Это, как и огромное множество других причин (институциональная необустроенность народнохозяйственной жизни, тотальная коррупция, криминальное происхождение и мафиозно–олигархический характер местного крупного капитала, отсутствие цивилизационной идентичности с Западом и пр.), не позволяет лидерам Евросоюза обещать Украине или Грузии прием в члены ЕС, определяя их статус (как и России или Алжира) в качестве соседей.

<<< Назад
Вперед >>>

Генерация: 1.845. Запросов К БД/Cache: 3 / 1
Вверх Вниз