Книга: Книга о самых невообразимых животных. Бестиарий XXI века

Наутилус

<<< Назад
Вперед >>>

Наутилус

Nautilus spp.

Тип: моллюски

Класс: головоногие

Подкласс: Nautiloida

Охранный статус: не присвоен, но численность многих популяций уменьшается

Все, что было нужно, это чтобы одному из нас удалось сделать бесконечную спираль и время могло существовать.

Qfwfq (Итало Кальвино. Космикомические истории)

Так и наш мир в цветенье бесконечном по усмотренью тайной микросхемы, и в море ясном и беспечном, он держит восходящий курс, а вместе с ним и все мы.

Дон Патерсон. Батисфера

Вряд ли можно назвать много живых существ, после смерти которых остается красивый труп. Исключение, наверное, составляют только древние дубы, которые еще можно встретить кое-где в укромных уголках Британских островов, и наутилус, дальний родственник кальмаров и осьминогов, обитающий в тропических водах. В случае с дубом изгибы и шероховатости его ствола и ветвей продолжают рассказывать о силах, формировавших его в течение 500 лет его жизни и теперь запечатленных, как в скульптуре. Что касается наутилуса, обитателя раковины, его век относительно недолог – обычно не больше десяти лет, зато пережившая его раковина – в сечении представляющая собой логарифмическую спираль – пример идеальной симметрии. Дуб – мощное, полное силы музыкальное произведение, а наутилус – один его аккорд.

Спираль раковины наутилуса логарифмическая, но не «золотая». Золотая спираль – частный случай логарифмической, которая удаляется от центра на показатель ?, то есть «золотое соотношение» (1 + ?5)/2 для каждой четверти оборота.

Впервые я увидел такую раковину на песчаном пляже одного из островков Индонезии (за многие сотни миль от того места, где несколькими годами позже наблюдал за кожистыми черепахами). Это местечко было настолько тихим и пустынным, что легко было представить, как вы оказались в мире за век до появления – или после исчезновения – человека. (Конечно, это было обманчивое впечатление: остров находился внутри заповедника, охраняемого от толп жаждущих.) Раковина была разбита, но, несмотря на это, мне показалось, что я вдруг увидел трехмерный предмет в плоском мире. Я почувствовал почти благоговение – детское ощущение, что это послание из глубин.

Конечно, найденная мной раковина наутилуса не была посланием богов, следами на песке Родоса{43}. Но более пристальный взгляд на животное, создавшее эту раковину, возможно, позволит пролить свет на некоторые чудесные загадки. В этой главе мы попытаемся разгадать три из них. Первая связана со временем: жизнь наутилуса коротка, а вот спиралевидная форма его раковины имеет древнее происхождение: она старше древних дубов или любого другого дерева, а формы, из которых она развилась, помогают узнать возраст самого времени.

Древнегреческие и римские философы считали, что окаменевшие и впечатанные в скалы раковины – остатки древних животных, оказавшиеся на дне моря, когда-то покрывавшего сушу. Но с исчезновением Римской империи в Европе эта идея почти забылась, и к эпохе Возрождения, когда согласно христианской доктрине считалось, что мир существует всего несколько тысяч лет, возникли две новые теории для объяснения феномена этих раковин. Согласно первой, это неживые структуры, выраставшие в скалах спонтанно, как кристаллы. (То обстоятельство, что они так напоминали живых существ, не смущало тогдашних ученых: это расценивалось как проявление гармонии между различными царствами природы.) Сторонники другой теории утверждали, что это остатки живых морских существ, которые оказались на вершинах гор во время библейского потопа. Некоторые относились с недоверием к обеим теориям. В своих секретных записях, сделанных в начале XVI в., Леонардо да Винчи отмечал, что ископаемые обычно обнаруживали в неоднородных пластах, что дает основание полагать, что их возраст разнится. Так что один потоп не мог объяснить происхождение их всех. Он также сомневался в том, чтобы ископаемые могли вырасти из «семян» в скалах, в то время как кольца роста раковин свидетельствуют о том, что они росли, не разрушая окружающий их материал.

Более чем через 150 лет после да Винчи Роберт Гук (которого иногда называют английским Леонардо) испытывал аналогичные сомнения, исследуя разнообразные спиральные формы, в изобилии обнаруженные в некоторых напластованиях. Гук считал, что эти формы, известные как аммониты, являются минерализованными раковинами морских организмов. Но он оказался в очень затруднительном положении, так как христианская доктрина заставляла считать, что животные остаются вечно неизменными, а эти раковины мало напоминали известные ему разновидности. Гук постарался собрать информацию обо всех возможных живых аналогах и обнаружил наутилуса, который в то время был в Европе большой редкостью. Его раковина имела такую же спиралевидную форму, как у аммонитов, но если раковины последних по большей части были шероховатыми или даже покрыты шипами, то у наутилуса они гладкие. Гук сделал простой, но очень смелый для того времени вывод: «В предыдущие века существовало множество других видов животных, которых нет в наше время; и нельзя исключить, что многих из тех, что живут сейчас, не было с самого начала». Он бросал откровенный вызов представлениям о том, что виды не вымирали и не возникали со времен Творения мира.

Термин «аммонит» восходит к Плинию, он называл их ammonis cornua, или «рога Амона». Египетский бог Амон обычно изображался со скрученными бараньими рогами. В средневековой Европе аммонитов считали окаменевшими змеями.


Иллюстрация ископаемых, выполненная Робертом Гуком около 1705 г.

Выводы Гука отражали фундаментальный сдвиг в мышлении европейцев. В течение следующего столетия естествоиспытатели продолжили еще более пристально изучать ископаемых и начали понимать, что единственное объяснение этих открытий – огромное прошлое, в котором не было места человеку. От открытия «геологического времени» просто захватывало дух – как у человека, который привык видеть все в двух измерениях и внезапно открывает стереоскопическое зрение – и понимает, что стоит на краю высокого обрыва. «Голова начинает кружиться, когда заглядываешь так глубоко в пропасть времени», – писал Джон Плейфэр, близкий друг пионера геологии Джеймса Хаттона, в 1788 г.

Эразм Дарвин, современник Хаттона и дедушка Чарльза, был одним из тех, кто отстаивал теорию длительной истории, которая бы позволила сложным формам жизни эволюционировать из простых форм. Однако как именно действует эволюция, Эразм Дарвин представлял довольно слабо: его девизом было E conchis omnia, то есть «все из раковины», и только его внук предложил идею естественного отбора. Хотя теория Чарльза Дарвина не возникла непосредственно из сравнения наутилуса и аммонитов, она могла появиться только благодаря признанию существования геологического времени и в конечном итоге опиралась на работы Гука и других ученых, первыми начавших задавать вопросы о сходстве между наутилусом и этими загадочными спиралевидными ископаемыми.

На самом деле наутилус не произошел от аммонитов. Этот моллюск является представителем еще более древнего подкласса головоногих, наутилоидей, которые появились в ископаемой летописи примерно 490 млн лет назад. С тех пор в разные периоды существовало около 2500 видов, но современные наутилусы принадлежат всего нескольким видам двух родов. Современные наутилусы разительно отличаются от других головоногих, таких как каракатицы, кальмары или осьминоги. Самое заметное отличие в том, что они по-прежнему живут в своих раковинах, хотя остальные головоногие отказались от такой практики десятки миллионов лет назад. Кроме того, их нервная система и мозг устроены намного проще. (В какой-то степени эту простоту они компенсируют мускульной силой: наутилус может иметь до 90 щупалец – намного больше, чем у других головоногих, – которые окружают двумя венчиками его клювообразный рот роговыми клювообразными челюстями.) В отличие от других головоногих, щупальца наутилуса не имеют присосок, зато они более крепкие и, хватая добычу (излюбленная пища наутилуса – омары, только что сбросившие панцири и потому мягкие), сдавливают ее до тех пор, когда можно будет приступить к еде – тогда наутилус начинает отщипывать по кусочку от своей жертвы. Наутилус плавает в воде благодаря заполненным газом внутренним камерам, и, хотя не очень хорошо держит курс, иногда врезаясь в препятствия, он бывает беспощадным охотником, когда подворачивается удобный случай. Наутилус может ускоряться, всасывая воду в мантийную полость, а затем, сокращая мускулы, выстреливая ее из воронки (иначе ее называют выходной сифон), которую он способен направлять в разные стороны.

Вода, которую наутилус втягивает, чтобы ускорить свое движение, проходит через жабры, прежде чем выйти из тела моллюска. Так он может дышать при движении.

Древние представители подкласса наутилоидей отлично умели использовать свои щупальца и превратились в опасных морских хищников в ордовикском периоде (примерно 488–443 млн лет назад). У многих видов, хотя и не у всех, раковина была конусовидной формы – как шляпа волшебника или некоторые дорожные знаки. Некоторые вырастали до гигантских размеров: ортоконы (Orthocone) и камероцерасы (Cameroceras) – остроголовые акванавты ордовика – в длину были с человека, если не с жирафа. Возможно, барочные шипы на спинах некоторых трилобитов, таких как Ceratarges, появились именно для того, чтобы сделать их менее привлекательной добычей для этих монстров.

Мир, в котором «царствовали» эти существа, был совсем не таким, как наш. Наша планета вращалась тогда вокруг своей оси быстрее, чем сейчас. Сутки продолжались 21 час, а в году было 417 дней. Кроме того, Луна находилась ближе к Земле. Можно представить ее себе: огромную, яркую, быстро перемещающуюся в небе над морем – кажется, что достаточно протянуть руку и можно до нее дотронуться (как это действительно удается в абсурдном и очень красивом рассказе Итало Кальвино «Расстояние до Луны»). Близость Луны делала приливы более высокими, а отливы более низкими, чем сегодня. Это все оказывало влияние на скорость роста и развития морских организмов. У современных наутилусов микроскопические слои (видимые как микро-ребрышки) раковины формируются ежедневно в соответствии с лунным циклом. Именно эти слои постепенно слагаются в спиральную раковину. Сегодня у этих моллюсков обычно примерно 29 пластин на каждую камеру, что соответствует количеству дней в лунном месяце. Но чем древнее раковина моллюска, тем меньше в ней слоев. В ордовикском периоде у наутилоидей, судя по всему, было 8–9 в каждой камере – это позволяет предположить, что лунный месяц тогда был лишь немногим продолжительнее нашей недели.

В течение десятков миллионов лет наутилоидеи были самыми многочисленными головоногими и самыми опасными морскими хищниками. Однако в конце силурийского периода все большее распространение начинают получать аммониты, и именно они эволюционировали в многочисленные разнообразные виды, которые так поразили Гука и его современников и позже помогли геологам реконструировать историю Земли. За свои примерно 335 млн лет существования аммониты «примерили» самые разнообразные формы и размеры, и так и эдак преобразуя свое морфологические пространство. Большинство раковин аммонитов имели форму плоской спирали. В основном они были маленького размера, но по крайней мере один из видов достиг более чем 2 м. Другие имели улиткообразную форму. Некоторые виды, такие как ниппониты (Nipponite), которые могут похвастаться очень необычным видом, развили невообразимые асимметричные формы (ниппониты заставляют вспомнить слова Сэмюэла Джонсона о Тристраме Шенди: «Ничто столь странное не может просуществовать долго»). Группа аммонитов оказалась отлично приспособленной, стойко перенося любые удары судьбы, в том числе пермское вымирание, когда исчезло примерно 95 % видов морских животных. Но в конце концов во время мел-палеогенового вымирания исчезли и они.

Предкам современных наутилусов каким-то образом удалось выжить. Возможно, способствовал этому их очень простой образ жизни: этих «падальщиков» характеризует крайне медленный метаболизм, им достаточно есть примерно раз в месяц.

В одном из сюжетов «Космикомических рассказов» Кальвино главный герой Qfwfq проводит длительное время как моллюск, приговоренный к вечному существованию в настоящем. Дни и ночи разбиваются о него, «как волны, все одинаковые или отмеченные случайными различиями». Чтобы как-то отделить свое существование, свое настоящее, Qfwfq начинает строить раковину, надеясь оставлять отметины в спиральных пластинах, как если бы он создавал собственные часы. Он пытается сделать раковину-время как можно более длинной и прочной, но это оказывается невозможным: с определенного момента рост раковины прекращается – все, это конец. Тысячи других моллюсков силятся повторить его эксперимент, но и у них ничего не выходит: «Время отказывается длиться, раковины – хрупкие, они обречены рассыпаться. Это лишь иллюзия времени, продолжающаяся только на протяжении малюсенькой спирали; осколки времени, отделенные и отличимые друг от друга». Наконец Qfwfq понимает, что кто-то другой должен «сделать так, чтобы все, что осталось или погребено, стало знаком чего-то еще». Очевидно, что кто-то другой – Кальвино даже не нужно об этом говорить – это мы. Это мы нашли связи между разрозненными спиралевидными раковинами и поняли, что каждая их разновидность означает определенный шаг эволюции, образуя непрерывную спираль времени, которую мы называем историей Земли. Геологическая летопись создана существованием разных видов, но только человек смог ее прочитать.

Вторая удивительная загадка наутилуса – внутренняя архитектура его раковины. Отделения внутри нее, или камеры, наутилус использует как поплавки, наполняя их газом или жидкостью или, наоборот, откачивая их из камер через сифоноподобную трубочку, регулируя таким образом плавучесть. Этот замечательный адаптационный механизм появился вместе с наутилусом. Задолго до того, как у рыб возник плавательный пузырь, наутилоидеи уже пользовались своими камерами, чтобы без усилий держаться над дном, подниматься или опускаться. Это свойство, а также способность управлять горизонтальным движением, пропуская воду через сифон, дали предкам наутилуса возможность стать первым хищником, нападающим сверху.

Когда наутилус вылупляется из яйца, у него уже имеется раковина с камерами: примерно четыре пустых, а в пятой, внешней, сидит он сам. По мере того как наутилус растет, он добавляет камеру за камерой все большего размера, чтобы сбалансировать увеличение веса.

Плавательные камеры у животных существуют уже очень давно, а вот для человека это новая и очень ценная технология. Сегодня они позволяют нам погружаться в море и надолго оставаться под водой. В отличие от них водолазные колокола, первый вид дайвингового оборудования, представляли собой простую камеру с воздухом, давление в которой невозможно было контролировать, а кислород быстро заканчивался. Для спуска и подъема такие аппараты использовали грузы и веревки. Первая подводная лодка, подъем и спуск которой осуществлялся с помощью закачивания и выкачивания воды из отдельной камеры (с помощью ручного насоса), была разработана Дэвидом Бушнеллом в 1775 г. в штате Коннектикут. «Черепаха» была боевой подлодкой, использовавшейся для атак на британские корабли. При движении она раскачивалась из стороны в сторону, как наутилус. Как боевой корабль она оказалась совершенно непригодна. «Наутилус» – подлодка, разработанная Робертом Фултоном для Первой Французской республики, – имела более сложное устройство, но оказалась столь же неприспособленной для ведения боевых действий. Название этой подлодки, возможно, обязано сходству (в момент, когда она находилась на поверхности воды и шла под парусом) с «бумажным наутилусом» (Paper Nautilus), или, как его еще называют, аргонавтом. На самом деле это разновидность осьминога, и его самка строит тонкую, как бумага, «раковину», по форме, как у наутилуса, и при этом, как считалось, плавает, поднимая над поверхностью воды перепончатые щупальца. Как бы то ни было, название «Наутилус» для подлодок закрепилось в 1870 г., когда Жюль Верн окрестил так подводное судно из книги «Двадцать тысяч лье под водой». Традиция привилась, когда первая атомная подлодка в 1954 г. получила то же название. Это был важный шаг к созданию судна, которое практически невозможно обнаружить и которое могло бы служить для доставки межконтинентальных баллистических ракет. Одна подлодка с такими ракетами способна уничтожить почти все большие города на континенте и должна обязательно входить в арсенал любого государства, претендующего на международное влияние. Так, после первых пробных шагов в XVIII в. механический зверь с камерами превратился в самого опасного «хищника» XXI в.

Сделанная из древесины оливы и дуба подлодка «Ихтинео-2» остается совершеннейшим образчиком будущего стимпанка.

С подлодками связывали не только надежды на усовершенствование новых средств уничтожения. Например, первая субмарина с паровым двигателем, не использовавшая ручную силу, «Ихтинео-2», была создана в 1864 г. каталанским художником, инженером и социалистом-утопистом Нарсисом Монтуриолем. По его замыслу, эта подлодка должна была спасать жизни собирателей кораллов и помогать обеспечить мир и процветание на Земле. В последние несколько десятков лет использование подлодок для научных экспедиций изменило наше представление о том, где и в каких формах может существовать жизнь, дав нам возможность взглянуть на существ более странных, чем люди когда-либо могли представить.


Подводная лодка «Наутилус», сконструированная Робертом Фултоном, 1793–1797 гг.

Третье чудесное свойство наутилуса – это его глаза. И поразительно в них то же, что у гонодактилуса (Gonodactylus), которого мы обсуждали в главе 7, но только с точностью до наоборот. Наутилус – обладатель самых простых глаз из всех современных крупных животных. Они не имеют хрусталика и формируют расплывчатое нечеткое изображение на сетчатке. Даже более мелкие животные, например обыкновенные садовые улитки и береговые улитки, имеют хрусталики, хотя их глаза не более одного миллиметра в диаметре, раз в десять меньше, чем у наутилуса. Глаза наутилуса позволяют ему различать день (когда эти моллюски прячутся на глубине) и ночь (когда они поднимаются к поверхности, чтобы найти корм), а также ориентироваться по отношению к крупным предметам, например скалам, когда наутилус находится у поверхности. Но это, пожалуй, все, на что они способны. С точки зрения пространственной частоты острота зрения наутилуса хуже, чем у меченосца (3,6 цикла на радиан у наутилуса по сравнению с 4,8 у меченосца), в 100 раз хуже, чем у золотой рыбки (409), и составляет менее тысячной доли остроты зрения осьминога, человека или орла (2,632; 4174 и 8,022 соответственно). Запахи, вероятно, надежнее ведут наутилуса к пище, которую он, обнаружив, предоставляет своим челюстям и радуле («язык» с мелкими зубчиками). Расположенные под глазами ринофоры способны улавливать запахи с расстояния более 10 м. Щупальца наутилуса снабжены хеморецепторами, помогающими найти добычу на более близком расстоянии.

Хотя глаза наутилуса, подобные точечному отверстию, примитивны, они, несомненно, полезны для своего владельца, и что-то похожее на них, вероятно, смотрело на мир (хотя и видело его довольно смутно) уже 500 млн лет назад. В истории зрения у них есть свое место. Более того, тот факт, что подобные глаза существуют на протяжении столь долгого времени, может оказаться крайне важным для разработки «искусственных глаз» – ведь наши камеры и системы записи изображений тоже первоначально были примитивными, но смогли оказать большое влияние на наше восприятие и оценку мира вокруг.

Первый шаг к созданию механического глаза был связан с использованием феномена, знакомого человеку на протяжении всей его истории. В ясный день блики солнца проходят сквозь листву на дереве и попадают на землю. В конце V в. до н. э. китайский философ Мо-цзы и его последователи создали устройство, названное ими «закрытая комната сокровищ», в которой картинка внешнего яркого мира проецировалась через маленькое отверстие в темной стене – первая камера-обскура (Мо-цзы проповедовал логику, самопознание, искренность и всеобщее сострадание; его деятельность встречала яростное сопротивление). В Древней Греции Аристотель и другие философы тоже прекрасно представляли принцип действия этого устройства. Создавались все новые и более сложные варианты камеры – возможно, в Византии и наверняка учеными в период Золотого века ислама (например, Ибн-ал-Хасамом), а также в Китае. К 1591 г. в Италии существовал вариант устройства с линзой вместо обычного отверстия, а около 1600 г. Иоганн Кеплер в Германии использовал камеру-обскуру для наблюдения за Солнцем и движением Меркурия. Позже, в XVII в. были разработаны более компактные переносные камеры, которые находили все более широкое применение у конструкторов, чертежников и художников.

Изображения мира с помощью камеры-обскуры меняются по мере того, как меняется сам мир. Но образ, зафиксированный на фоточувствительной пленке, может создать совершенно новое впечатление – иллюзию, что настоящий момент (или по крайней мере что-то ему соответствующее) извлечен из потока времени и остался вне времени. Камера, «замораживающая» образы, действует почти как машина времени. Сегодня мы настолько привыкли к таким изображениям, будь то статичные фотографии или двигающиеся видеоизображения, что обычно даже не задумываемся об этом феномене. Но здесь есть нечто необычное и важное, и стоит взглянуть на это новыми глазами.

О связи камеры-обскуры и кино говорит фильм «Лестница в небо» (1946), в котором один из героев наблюдает за происходящим в деревне через подобное устройство. Жизнь предстает в новых красках, вызывая у героя чувства радости и сострадания.

Как и у многих моих сверстников, когда мне было 13, школьная программа по естествознанию предусматривала сооружение камеры с отверстием и изготовление с ее помощью фотографии. Каждому из нас выдали жестяную банку без одной стенки и инструмент, чтобы проделать дырочку в противоположной стенке. Затем мы закрыли дырочку «заслонкой» из непрозрачной ленты и в темноте прикрепили кусок картона с непроявленной фотопленкой на открытую сторону банки, пленкой внутрь. После этого нам разрешили выйти на улицу (!) в яркий солнечный день, и выбрать места для фотографирования. Я расположил свою камеру так, чтобы снять вид с крыши здания на углу площади, откуда виднелись две башни Вестминстерского аббатства. На следующий день мы проявили фотографии. У многих они получились удачными. На моей фотографии были четко видны горизонтальные и вертикальные линии краев крыш, стен и окон благодаря резкому контрасту теней и света. Я был поражен: изображение поймало солнечный день и каким-то чудесным образом перенесло его в следующий, оказавшийся серым и облачным. Это изображение было не «просто» памятью или фантазией человека, но казалось настоящим. Потоки фотонов, которые были частью реальности того дня, оставили на нем свой след. Считается, что Гераклит сказал: «Все течет и движется, и ничего не пребывает». Наши фотографии, похоже, поставили под сомнение эту истину.

В одну реку нельзя войти дважды.

Загадка соотношения движения и неподвижности занимала фотографов с самого возникновения фотографии. На снятой в 1826 г. Нисефором Ньепсом фотографии «Вид из окна в Ле Гра» показана панорама пространства между двумя зданиями в полном соответствии с западными представлениями о композиции и перспективе. Во многих смыслах это простой и даже грубоватый снимок. Но это изображение, пусть и не особенно хорошего качества, оказывает на нас сильнейшее влияние, потому что мы знаем, что это первая попытка остановить мгновение на фотографии – мгновение обычной жизни, которое прошло задолго до появления на свет кого-либо из нас, ныне живущих. Кроме того, именно примитивная технология косвенным образом заставляет нас задуматься о том, что же такое мгновение. Ньепс должен был держать пленку на солнце в течение восьми часов или даже больше, чтобы запечатлеть изображение, и в результате свет и тень падают на обе его стороны. Следовательно, на этом снимке момент – это одновременно и секунда, за которую мы можем его увидеть, и восемь часов, понадобившиеся, чтобы его сделать. Такое изображение может видеть младенец, который еще только учится как-то организовывать поток поступающих впечатлений, или прикованный болезнью к кровати взрослый на границе жизни и смерти.


«Вид из окна в Ле Гра», Нисефор Ньепс (1826). Самая ранняя из сохранившихся фотографий. Она была сделана с помощью камеры-обскуры

Через 12 лет Луи Дагеру удалось изобрести способ фотографии, при котором выдерживать пленку на солнце достаточно восемь минут. Его вид бульвара дю Тампль в Париже – гораздо более совершенная фотография по сравнению с видом Ньепса: более четкая и ясная, она была снята достаточно быстро, чтобы запечатлеть даже людей – возможно, это первое фотографическое изображение человека. Людей можно видеть в левой нижней части снимка: один стоит, поставив ногу на скамейку, и терпеливо ждет, пока второй чистит ему ботинок. Движущиеся прохожие оставили на этой фотографии только призрачные следы. Зато эти две фигуры стали первым примером того, что в 1970-е Роланд Барт назовет «пунктум» (punctum). Под этим термином он понимал некую вспышку, случайную деталь, которая прерывает как однородность фотографии, так и эмоциональную отстраненность зрителя. Вид бульвара дю Тампль – первый пример того, как фотография становится продолжением человеческого сознания.


Бульвар дю Тампль (1838) – первая дошедшая до нас фотография с изображением человека. В нижней части снимка видны чистильщик обуви и его клиент

На фотографии Дэвида Октавиуса Хилла, где изображен он сам со своей дочерью, пунктум – его правая рука, нежно, но твердо лежащая на голове девочки. С практической точки зрения было необходимо, чтобы ребенок оставался неподвижным в течение нескольких минут, пока происходила съемка. Но это изображение приобретает особую остроту теперь, когда нам известно, что Хиллу не удалось спасти дочь от преждевременной смерти, и когда сам Хилл, чья нежность и любовь к дочери столь очевидна на фотографии, уже давно отошел в мир иной. Как отмечала современница Роланда Барта Сьюзен Зонтаг: «Фотографии говорят о невинности и хрупкости жизней, которые ждет неизбежный конец».

Размышляя о природе и значении фотографии примерно за полвека до Барта и Зонтаг, Уолтер Бенджамин говорил о том, что первые снимки сохраняли некую «ауру», обычно присущую религиозным объектам или объектам искусства, потому что они были уникальными, своего рода предвестниками современной эпохи механического воспроизведения изображений. Позже Бенджамин несколько изменил свое мнение и утверждал, что даже фотографии, сделанные в эру массового производства, обладают «магическим» свойством переносить ощущение запечатленного мгновения через время. Такая позиция вернее отражает действительность. Ведь по-настоящему важно, что именно изображено на фотографии. Для Бенджамина это были конкретные люди (в частности, маленький Франц Кафка): «Обойтись без людей для фотографии стало бы абсолютно недопустимым лишением».


Дэвид Октавиус Хилл с дочерью, около 1843 г.

Для большинства из нас сказанное Бенджамином непреложно: самые дорогие для нас фотографии обычно изображают тех, кого мы любим. Но фотографии, фильмы и другие технологии, запечатлевающие изображения, получили такое развитие, какого Бенджамин даже не мог представить. Цифровое изображение сейчас позволяет нам создавать все более достоверные образы миров, которые никогда не существовали и не будут существовать, подобия образов из прошлого и будущего, которых мы никогда не увидим. Пока остается неясным, какое влияние окажут на нас эти образы. Но уже в самом начале века движущихся картинок Герберт Уэллс в «Машине времени» предвидел их потенциальную разрушительную силу и головокружение, которое они вызывают:

Мгновенная смена темноты и света была нестерпима для глаз. В секунды потемнения я видел луну, которая быстро пробегала по небу, меняя свои фазы от новолуния до полнолуния, видел слабое мерцание кружившихся звезд. Я продолжал мчаться так со все возрастающей скоростью, день и ночь слились наконец в сплошную серую пелену; небо окрасилось в ту удивительную синеву, приобрело тот чудесный оттенок, который появляется в ранние сумерки; метавшееся солнце превратилось в огненную полосу, дугой сверкавшую от востока до запада, а луна – в такую же полосу слабо струившегося света… Я видел, как деревья вырастали и изменяли форму подобно клубам дыма: то желтея, то зеленея, они росли, увеличивались и исчезали. Я видел, как огромные великолепные здания появлялись и таяли, словно сновидения. Вся поверхность земли изменялась на моих глазах{44}.

Одна из особенностей технологий, запечатлевающих образы, состоит в том, что они не представляют реальность как нечто незыблемое, а наоборот, помогают понять, что мир постоянно меняется. Тем не менее, пусть это покажется парадоксом, эти технологии заставляют нас острее почувствовать, что мгновения времени – как на фотографии – это все, из чего состоит жизнь, или как минимум все, что имеет значение для нас, потому что наше сознание существует только в такие мгновения. Это отлично показано в фильме Криса Маркера «Взлетная полоса» (1962).

Альфред Теннисон предвосхитил Уэллса:

Холмы как тени,И меняют очертаньяОт формы к форме.Скользят, как призрачный туман,И суши твердь, подобно облаку плывет и тает.

Фотография и кино изменили и обогатили наше восприятие бытия. В то же время мы понимаем, что доступное нам, сознательным существам, отображение реальности, ничем не лучше того, которым располагают бесчисленные поколения наутилусов, плавающих в темной воде под едва заметной луной, прежде чем их безжизненные тела выбросит на отмель времени.



<<< Назад
Вперед >>>

Генерация: 5.443. Запросов К БД/Cache: 3 / 1
Вверх Вниз