Книга: История леса. Взгляд из Германии

XXII. Смерть леса

<<< Назад
Вперед >>>

XXII. Смерть леса

Вскоре после окончания войны обнаружилось, что во времена Третьего рейха принцип устойчивого лесопользования не соблюдался, в стремлении к автаркии леса активно вырубались. В последующие годы также не приходилось надеяться на восстановление этого принципа в масштабах страны. Не только в Германии, но и во многих соседних странах была сильно нарушена инфраструктура. Сложная сеть, по которой распространялись уголь и другие виды топлива, еще не восстановилась. В холодные зимы послевоенных лет негде было достать угля, и люди, как в далеком прошлом, шли в соседний лес и незаконно рубили деревья на дрова. Прервались прежние торговые связи между странами-поставщиками древесины и странами-потребителями. «Железный занавес» остановил экспорт древесины в Европу с востока, а для налаживания новых контактов требовались годы. Советский Союз, на территории которого находились крупнейшие в Европе леса, нуждался в аномально большом количестве древесины, в Швеции и Норвегии потребности в древесине тоже возросли.

При общем дефиците леса в Европе державы-победители возмещали его в первую очередь за счет побежденной стороны. Финнам пришлось поставлять лес в Советский Союз. Французы вырубили и вывезли во Францию обширные леса в своей оккупационной зоне Германии. То же самое в своей оккупационной зоне планировали сделать англичане, но их план не был исполнен.

Очень быстро, уже в 1946 и 1947 годах, немецкие лесоводы и служащие лесных ведомств собрали аргументы в защиту лесов. Они подчеркивали значение леса в поддержании водного баланса: в лесных регионах сток воды более равномерен, что препятствует эрозии почв и делает водоток в ручьях и реках более стабильным, даже в самые жаркие периоды. Говорили о том, что энергию ручьев и рек можно использовать только при относительно равномерном течении воды, а долинные гидроэлектростанции необходимо окружать лесами, чтобы предотвратить заиливание искусственных водоемов; о том, что в горах защитные лесные полосы задерживают снежные лавины и осыпи; о роли леса в стабилизации климата и поддержании здоровья и благосостояния общества. Обобщив все это, делали вывод: уничтожение лесов Германии приведет к многочисленным проблемам в создании современной промышленной инфраструктуры в Центральной Европе. Ясность и четкость доводов и данных, оперативность подготовки доклада в послевоенной обстановке всеобщего хаоса, свобода от идеологии доказывают, что сотрудники лесных ведомств и служб и во времена Третьего рейха думали далеко не только о создании «окончательных» лесов. Немецкая лесная наука прекрасно функционировала вопреки тоталитарной власти, войне и послевоенной разрухе.

Насколько убедительны были собранные доводы для англичан (а с ними и американцев), в деталях неизвестно. Однако в 1947 году, после некоторых раздумий о том, стоит ли оставить Центральную Европу индустриальным регионом или же Германии полагается стать чисто аграрной страной (как это предлагалось в плане Моргентау), от последнего предпочли отказаться. У американцев появилась заинтересованность в восстановлении западноевропейской индустрии: усиление стран Запада должно было «приглушить» коммунистический восточноевропейский блок. Экологической катастрофы на месте шва между двумя мирами, в той стране, через которую проходил «железный занавес», нельзя было допустить. Леса Германии были спасены. В план Маршалла – американскую «Программу восстановления и развития экономической инфраструктуры в Западной Европе» – были включены, помимо прочего, поставки сырья из США; на европейские лесные рынки начала поступать древесина из Северной Америки.

Теперь леса Западной Германии подходили к одной из самых непроницаемых в мире границ. В Восточной Германии лес также не рубили: экономический интерес к нему упал, ведь другие страны восточного блока были еще более богаты лесом.

Между тем потребность в древесине оставалась в Европе очень высокой. Крестьянам нужно было модернизировать хозяйство, и многие из них, чтобы добыть деньги на новое оборудование, вырубали свои частные леса. И все-таки, даже с учетом послевоенных «французских» и крестьянских «тракторных» рубок, общая площадь лесов в Центральной Европе постепенно росла. Поднимались новые искусственные леса. Это хорошо видно, если сравнить фотографии одних и тех же мест в 1950-е годы и сегодня: во многих местах участки, с которых открывался тогда широкий обзор, теперь затянуты лесом. Шварцвальдская высокогорная дорога, которую в 20-30-е годы XX века строили в качестве «обзорной» и которая несколько десятилетий таковой и оставалась, проходит сегодня через сомкнутый лес; долина Рейна не видна даже со многих парковок.

Вновь набирала обороты лесоторговля: в Центральную Европу поступал лес из Скандинавии и Финляндии, за валюту его продавали восточноевропейские страны, лес привозили и из Северной Америки и тропических дождевых лесов. Использовались и собственные растущие запасы – даже с учетом принципа устойчивости, хотя его соблюдали далеко не все поставщики леса на мировой рынок. Лесное хозяйство Германии, Швейцарии и Австрии считалось образцовым, активные усилия и опыт создания искусственных лесов привлекали специалистов-лесоводов и служащих лесных ведомств из других стран. Эксперты со всего мира посещали лесные вузы как Западной, так и Восточной Германии, приезжали во Фрайбург, Мюнхен, Гёттинген и Гамбург, а также в Тарандт под Дрезденом.

Но вместе с успехами в жизни центральноевропейских лесов появились и новые, неведомые прежде проблемы. Впервые в истории леса, являющиеся в значительной степени творением человеческих рук, начали стареть.

Серьезные трудности доставляли вредители. Это началось уже в конце XIX века. Известна вспышка массового размножения шелкопряда-монашенки в Эберсбергском форсте под Мюнхеном в 1889–1891 годах. Тогда были начисто съедены леса на больших площадях, так что пришлось высевать и высаживать новые деревья. Майский жук (лиственные породы) и короед-типограф (еловые насаждения) особенно опасны для тех посадок, которые состоят из небольшого числа видов. Очевидно, что в чистых еловых насаждениях типограф будет размножаться особенно успешно, ведь для него и его личинок кормовые условия здесь оптимальны. Кроме елей, типограф нападает также на некоторые виды сосны, лиственницы и пихты, но другие виды деревьев для него несъедобны – он, как и многие виды насекомых, почти «монофаг», то есть предпочитает питаться растениями одного вида. В смешанном лесу, где присутствуют деревья разных пород и пищи для него меньше, типографу гораздо труднее расселиться. В сосновых насаждениях размножаются насекомые, поедающие исключительно или преимущественно сосну, в дубовых – питающиеся дубом. Для борьбы с животными-монофагами нужны специальные, прицельные методы. Нельзя использовать яды-инсектициды общего действия, к примеру, нарушающие линьку насекомых, ведь они убивали бы вместе с типографами и их естественных врагов, то есть тех, кто их ест. Сегодня типографов и других монофагов ловят в специальные ловушки, начиненные половыми аттрактантами, действующими только на конкретный вид. Подобные вещества синтезируются для многих видов насекомых. Без них не обойтись, если нужно надежно защитить от вредителей монокультурные леса.

Еще одну опасность для стареющих форстов представляли штормовые ветра. Приносимый ими вред становился все более ощутим. И дело не в том, что стала хуже погода или участились штормы, а в том, что стареющие монокультурные еловые посадки хуже переносили сильные ветры. Во-первых, деревья попросту становились все выше, а во-вторых, это обусловлено особенностями роста елей. Их корневая система поверхностная, и если ветер раскачивает ствол дерева, то корни тоже приходят в движение. Движение корней уплотняет и трамбует почву под ними, нарушает процесс врастания корней в почву. При сильном ветре корень не может удержать дерево, и оно падает. А поскольку контакты между корневой системой и почвой особенно слабы в лесу, где близко друг к другу стоят стареющие одновозрастные ели, то падающее дерево увлекает за собой своих соседей. Штормовой ветер оставляет в еловых посадках длинные просеки или даже целые кварталы упавших стволов, как это произошло, например, осенью 1972 года в северной Германии или весной 1990 года – в южной. Если бы эти ели росли в смешанных лесах, то при сильном ветре они скорее всего тоже упали бы, но разрушение леса в целом остановили бы другие деревья со стержневой корневой системой, уходящей в почву гораздо глубже.

Большие неприятности приносят еловым монопосадкам снежные шапки и ледяные дожди. Не все породы елей могут выдержать тяжесть снега. Сегодня мы знаем, что в тех областях, где выпадает много снега, можно сажать только ели с узкими, заостренными кронами. Ледяные дожди часто выпадают в регионах, где смешиваются теплые и холодные массы воздуха, то есть, в частности, в горах Центральной Европы. Вязкие капли замерзают на деревьях, ледяным панцирем сдавливая ветки и пригибая вниз крону, если она недостаточно крепка. Ледяной (или замерзающий) дождь особенно опасен для отдельно стоящих деревьев.

В сухую и жаркую летнюю погоду страшны пожары, в 1976 году горело в Зюдхайде, в 1992-м – в Бранденбурге. Пожары опасны в первую очередь для сосняков, особенно монокультурных. Там, где сосны растут в сочетании с дубами и робиниями, огонь распространяется не так быстро.

В насаждениях, поврежденных ветровалами, снегопадами, ледяными дождями или пожарами, повышается вероятность вспышки размножения вредителей. Типограф расселяется легче всего в тех ельниках, по которым прошли штормы и снегопады. Поэтому стареющие монокультурные посадки особенно нуждаются в прореживании, поврежденные насекомыми или погодой деревья нужно немедленно удалять, чтобы уберечь лес в целом от более значительных повреждений. Пока цены на древесину высоки и большие ее количества идут на дрова или поступают на фабрики по производству бумаги, санитарные рубки и удаление отдельных деревьев выгодны и в финансовом отношении.

Смешанные леса гораздо устойчивее. В форстах Северной Германии, поврежденных штормом 13 ноября 1972 года, после удаления бурелома попытались создать смешанные насаждения, в которых стало меньше ели и сосны, зато возросло число дубов и дугласии.

В сфере охраны природы после Второй мировой войны лесам уделяли не так много внимания, оно было направлено в первую очередь на земли сельскохозяйственного назначения, прежде использовавшиеся экстенсивным способом, а впоследствии заброшенные. После создания в 1957 году Европейского экономического сообщества выпас овец в пастбищных лесах, на пустошах, пустырях или маломощных землях стал нерентабельным. На многих из этих территорий сажали леса, что вызывало недовольство защитников природы. Дело в том, что после лесопосадок или проведения мелиоративных работ на бывших сельскохозяйственных угодьях становились редкими или вовсе исчезали многие виды растений и животных. Образцом для сравнения служили многочисленные, тщательно ведущиеся с XIX века документы о встречаемости видов. Так появились «красные книги» исчезающих видов, составленные или еще составляемые для многих территорий. О них еще пойдет речь в заключительной главе.

Лесоводы и защитники природы вновь начали спорить о том, что же такое «природа». Во многих случаях защитникам природы удалось взять под охрану участки пустошей и пустырей и предотвратить таким образом засаживание их лесами. В других местах между кустами можжевельника, колючником бесстебельным и орхидеями высаживались елочки, заглушившие с течением времени виды, типичные для пустошей.

Далеко не сразу защитники природы обратились к лесам как объекту, нуждающемуся в охране. Важной вехой в этом отношении стал 1970 год (Европейский год охраны природы), когда было решено изъять из пользования некоторые леса, чтобы наблюдать процесс их развития без вмешательства человека. Такие участки существовали и прежде, однако теперь их стало заметно больше. Их называли «заказными лесами», «естественными лесами», «резерватами естественных лесов», «парцеллами естественных лесов» или «клетками естественных лесов» и, повторяя название книги, изданной одной из лесных служб Баден-Вюртемберга, считали «первичным» или «девственным» лесом завтрашнего дня (Urwald von morgen). Одновременно началась организация национальных парков на лесных территориях, первыми из которых стали «Баварский Лес» (1970) и «Берхтесгаден» (1978).

Взятый под охрану лес, где не проводится лесохозяйственное пользование, – интересный научный объект. Таковым он останется и в будущем. В нем не убирают упавшие деревья, так что «естественный лес» вскоре начинает выглядеть непривычно и странно, удивляет и привлекает посетителя, превращаясь постепенно в аттракцион из «иных миров». Но при всей своей внешней «дикости» такой лес никогда не будет девственным, не тронутым человеком. Столетиями, даже тысячелетиями на его состав, на его почвы влияли люди. Недаром во многих «первичных лесах завтрашнего дня» просматриваются следы бывших полей и растут деревья таких видов, которые вряд ли оказались бы там сами по себе. Национальные парки и охраняемые леса Центральной Европы – это не только не девственные леса, но их даже нельзя сравнивать с Йеллоустоном и Йосемитом, на судьбы которых до того, как они стали парками, влияли только индейцы-полукочевники. Строго говоря, леса Йеллоустона и Йосемита – тоже не «первичные», но все-таки больше заслуживают такого наименования, чем леса Центральной Европы, сформировавшиеся под влиянием даже не предысторического (дописьменного), а вполне исторического оседлого населения.

Во второй половине 1970-х годов охрана окружающей среды выходит на политическую сцену[151]. Там, где идут массированные рубки леса для осуществления крупных технических или промышленных проектов или только поднимается вопрос о таких рубках, немедленно появляются защитники природы. Они протестуют против уничтожения лесов в связи со строительством атомных сооружений в Горлебене и Вакерсдорфе[152]. Сильные протесты, в первую очередь из-за связанных с проектом вырубок, вызывает строительство стартовой дорожки «Запад» в аэропорту Франкфурта. «Зеленые» движения, первыми возникшие в Германии и некоторых соседних странах, становятся политическими «воронками», вбирающими в себя сторонников охраны природы и окружающей среды.

Наибольшую популярность получают партии защитников окружающей среды после 1980 года[153]. В это время они вошли в парламенты многих стран, под их давлением были основаны министерства по охране окружающей среды. Обоснованием для этого послужила грядущая катастрофа, связанная с ресурсным кризисом, который предрекал Римский клуб[154]. Ее грозные признаки можно было теперь распознать перед собственным порогом – объявили о «смерти хвойных», вскоре переросшей в «смерть леса» (Waldsterben). Заговорили о «повреждении лесов нового типа»[155].

Вместе с тем признаки, отмеченные сначала на пихтах, а затем на других видах, были далеко не новыми. О том, что деревьям вреден промышленный дым, знали с XIX века: вблизи предприятий по обогащению руды в Гарце, Рудных горах и Зигерланде деревья погибали. Уже тогда это вынуждало увеличивать высоту фабричных труб. При этом всегда понимали, что подобные меры приведут к более широкому распространению вредных газов и повреждению деревьев на более обширных пространствах. В начале 1980-х годов вокруг этих повреждений поднялась волна обсуждений в прессе. В предыдущие годы участились сообщения о повреждении хвойных деревьев в Шварцвальде и других горах. Поначалу объяснений не находилось. Но с 1979 года все стало ясным, как день: виноваты были кислотные дожди, в составе которых возвращались на землю вредные выбросы промышленных предприятий. Вскоре иллюстрированные печатные издания запестрели пророчествами о гибели лесов. Были спешно разработаны методы объективного определения степени повреждений. Детальные фотоснимки показывали состояние здоровых и больных деревьев. По этим картинкам тренировали глаза эксперты, которым предстояло исследовать и оценивать состояние лесов. Со временем квалификация экспертов повышалась, и возникало впечатление, что вместе с их опытом увеличивалась и площадь лесов, определяемых как поврежденные.

Между тем жизнь шла своим чередом, и мы знаем, что леса не погибли. Более того, выяснилось, что именно годы ожидания «смерти» оказались для многих деревьев особенно благополучными, они прекрасно росли. Так были ли они действительно смертельно больны? У Хайнца Элленберга[156], одного из ведущих экологов Германии, сомнения вызывала прежде всего объективность метода оценки состояния лесов. При фиксации повреждений на фотографиях были показаны не одни и те же деревья на разных стадиях жизни, а деревья, растущие в разных местах. Естественно, деревья из наиболее благоприятных местообитаний демонстрировали большую массу листьев и хвои, чем те, которым повезло меньше. Кроме того, перед проведением исследования не выяснялось, не связан ли нездоровый вид деревьев с тем, что они растут в неблагоприятных условиях, так что в принципе они вполне здоровы.

И помимо прочего: до сих пор не удалось прояснить, насколько серьезную роль в повреждении деревьев на обширных территориях играла и играет промышленность. В дискуссиях приводятся все новые причины «повреждений лесов нового типа». Возможно, кислотные составляющие дождя и снега оказывали прямое воздействие на хвою и листья. Может быть, попав в почву, они либо вредили непосредственно корням деревьев, либо приводили к осаждению определенных химических элементов, вследствие чего эти элементы становились недоступны для корней. Может быть, высвобождалось слишком много токсичного свободного алюминия или в деревьях распространялись вирусы, нарушающие процессы всасывания воды и питательных веществ. А возможно, между кислотными дождями и вирусными инфекциями не было никакой связи. Может быть, все эти причины вместе или некоторые из них вызывали «комплексные заболевания» лесов, что, если посмотреть в целом, вероятно, наиболее реально.

Элленберг признавал – многим экологам было известно, что смерть лесов в той форме, как ее прогнозировали, не наступит. Но они молчали. Дело в том, что феномен «смерти лесов» глубоко шокировал значительную часть населения Германии и заставил действовать политиков. Были предприняты значительные усилия по очистке воздуха. В некоторых отраслях промышленности значительно сократили объем вредных выбросов, постарались меньше использовать бурый уголь, содержащий серу. Появились предписания о строительстве сооружений по очистке промышленных газов от серосодержащих веществ и катализаторов в дымовых трубах электростанций и в автомобилях. Был запрещен освинцованный бензин, и снижены выбросы бытовых отопительных установок. Не только в Германии, где шок в связи с объявленной смертью лесов был особенно силен, но и в других индустриальных странах стал заметно чище воздух. «Экология» стала популярным девизом, а научные исследования в связи с повреждениями лесов шагнули далеко вперед. Германия стала одной из ведущих мировых держав в вопросах поддержания чистоты воздуха и других мер по защите среды. В других индустриальных странах также стали больше задумываться о состоянии среды и чистоте воздуха, принимать меры, часто основанные на примере Германии. Будущее нашей планеты стало предметом дискуссий на международном уровне. По политическим причинам и в интересах будущего человечества в то время было разумнее не снижать пафос обсуждения смерти лесов.

Если экологи сегодня согласятся с тем, что сознательно завысили масштаб проблемы, это может дискредитировать экологическую тематику[157]. Но именно запущенные феноменом «смерти леса» исследования вскрыли существенные взаимосвязи в лесных экосистемах. Вопросов остается еще много.

Прежде всего, слишком мало внимания уделялось долгосрочным изменениям и динамике экосистем, о чем речь пойдет в заключительной главе. Сейчас скажем только о том, что имеет непосредственное отношение к «смерти леса»: показанные во многих иллюстрированных журналах и газетах 1980-х годов леса на Муммельзее и Фельдзее в Шварцвальде произрастали в таких местах, где в XIX веке вообще не было деревьев. Это ясно видно на пейзажных изображениях того времени. Умирающие деревья на отвесных каровых берегах озер Шварцвальда особенно фотогеничны, однако по ним нельзя делать заключение об общем состоянии всех растущих с доисторических времен лесов. Куда реальнее, что деревья, с XIX века растущие в неблагоприятных условиях, а именно на высокой скале над озером, теперь состарились и умирали «естественной смертью». И вообще нужно вспомнить о том, что во второй половине XX века старели многие леса, посаженные веком ранее. Впервые в искусственных насаждениях оказалось много старых деревьев, и не удивительно, что болезни и признаки естественного отмирания стали бросаться в глаза. Многие форсты XIX века были посажены на истощенных почвах, служивших ранее общинными полями, на бывших выгонах, где вплоть до XIX века интенсивно выпасали большие стада, где собирали опад и вырезали куски подстилки.

Старые или умирающие деревья в лесах мало заметны, если их немедленно убирают. Однако же именно в то время, когда насаждения нуждались в активном прореживании, персонал многих лесных учреждений сокращался, и столь необходимые оздоровительные рубки не проводили. Гибнущие деревья оставались в лесах, в них размножался типограф и заражал остальные деревья.

Дискуссия по поводу «смерти лесов» оставила еще один важный след: она заставила задуматься о массированных вырубках тропических дождевых лесов в Амазонии, Африке и Юго-Восточной Азии. Речь идет не только о сохранении лесов как эталонов экосистем, богатых редкими видами растений и животных. Эти леса – хранилища углерода. Если они будут вырублены и сожжены, то углерод, превратившись в углекислый газ, вызывающий парниковый эффект, может в планетарном масштабе изменить климат. Но с общеисторической точки зрения понятно, что тропические леса до настоящего времени подвергались воздействию лишь со стороны населения, не привязанного к постоянному месту жительства. Сведение этих лесов является частью общего процесса колонизации – основания постоянных государственных структур. В экосистеме, которая прежде осваивалась только полукочевым населением, процесс этот идет с большими сложностями. После создания постоянных населенных пунктов вырубки лесов не прекращаются. То же самое происходило когда-то и в Центральной Европе! Если открывается доступ к иностранным лесным рынкам, то, конечно же, лес будут рубить: в тропических развивающихся странах и странах с переходной экономикой потребность в валюте особенно высока. Если мы хотим предотвратить дальнейшие вырубки тропических дождевых лесов и других крупных лесов Земли, то есть реальную смерть лесов на обширных площадях, то необходимо перестраивать мировой рынок древесины, а прежде всего – заново осмыслить феномен колонизации. Вправду ли так необходимо насаждать на всей планете государственные структуры, закладывать постоянные, привязанные к месту поселения?

<<< Назад
Вперед >>>
Оглавление статьи/книги

Генерация: 0.686. Запросов К БД/Cache: 3 / 1
Вверх Вниз