Книга: Макрохристианский мир в эпоху глобализации

Идейное наследие и политические достижения панъевропейского движения

<<< Назад
Вперед >>>

Идейное наследие и политические достижения панъевропейского движения

Идея мирного развития была изначально заложена в основу политического дискурса в рамках панъевропейского движения. Как отмечает один из крупнейших современных теоретиков евроинтеграции Бен Розамонд, «забота о возможности положить конец войне была своего рода интеллектуальным и политическим поиском “чаши Грааля” в течение большей части XX века»245. Такой контекст был присущ новой академической дисциплине «международные отношения», которая возникла как реакция на кровавую бойню Первой мировой войны.

И хотя идеалистическая идея предотвращения конфликтов путем внедрения определенных установочных мероприятий и институтов международного профиля испытывала жесткую критику со стороны сторонников «реалистичных международных отношений», опыт глобального конфликта вынудил поставить эту проблему на повестку дня как европейских политиков, так и европейской социальной науки. Для многих тогдашних политологов и политиков ужасный опыт войны 1914–1918 гг. был свидетельством окончательного упадка всех известных в истории систем отношений европейских государств и краха их (систем) воображаемых самокорректирующих тенденций, которые, как считалось, действовали посредством баланса силовых механизмов.

Согласно теоретикам баланса силы в течение длительных периодов XIX в. европейский порядок базировался на относительно гибкой системе переменных альянсов, которые, благодаря процессу систематического самоприспособления, не позволяли какому-либо государству континента накапливать избыточную мощь. Идея баланса сил приобрела большую популярность и вес среди политических кругов Европы и европейских теоретиков «реалистичных международных отношений», хотя и с осознанием ее определенной «эластичности», то есть необходимости учета конкретных обстоятельств международной ситуации246. Указанная идея была предметом активных обсуждений среди политической элиты того времени.

Однако процесс консолидации немецкой нации во 2?й пол. XIX в. произошел по традиционной схеме, став фактически прямым вызовом балансирующему механизму международных отношений и впоследствии вылившись во франко–прусскую войну 1870–1871 гг. и Великую войну 1914–1918 гг.

Версальский мир 1919 г., который подвел итоги Первой мировой войны, по существу, служил не объединению, а разъединению Европы. Вместо имперских «универсумов»247 (Германии, Австро–Венгрии, России, Османской империи), которые угнетали целые народы, отныне на ее политической карте появился ряд этнонациональных государств, определенных в версальских кабинетах согласно Вильсоновскому принципу самоопределения наций. В подавляющем большинстве этих государств автоматически возникли проблемы с национальными меньшинствами, особенно с теми, кто имел этническую родину в соседних странах.

Лишенный адекватного международно–правового механизма «сдержек и противовесов» (отсутствие общеевропейских правовых или по крайней мере подписанных на высшем уровне политических документов о нерушимости государственных границ и о защите меньшинств при уважении последними территориальной целостности страны проживания) и доведенный до абсолюта безграничного произвола и грубого насилия нацистами (аншлюс, судетский кризис и Мюнхен, начало новой мировой войны под прикрытием «интересов зашиты немецкого меньшинства») принцип самоопределения наций в сочетании с реваншизмом и шовинизмом, которые порождали национальное унижение и экономическое «раздевание» побежденных, послужил бомбой, подложенной под Версальскую систему европейской безопасности. Как справедливо признавал современник соглашений правовед М. Циммерман, «национальности должны были освободиться и освобождение это пришло бы, независимо от формальных международных актов, но наряду с проблемой рождения новых государств встает проблема гарантий их существования, а для этого нужен новый строй, которого не обеспечивает ни Версальский договор, ни соглашение о Лиге Наций»248.

Кроме того, мощным деструктивным фактором, унаследованным от довоенных времен, остались острые противоречия между большими западными государствами относительно колониального перераспределения мира, борьбы за сохранение и расширение колоний, протекторатов, «подмандатных и других зависимых территорий», на что указывают в своем фундаментальном анализе природы и последствий Версальского мира украинские исследователи Е. Каминский и А. Дашкевич249.

В результате даже мыслители, которые смотрели на мир преимущественно сквозь призму государствоцентризма, были вынуждены отстаивать необходимость перестройки европейского межгосударственного устройства. Другие же, которые с либерально–идеалистических позиций не признавали национального государства как конечной формы общественного правления, склонялись к толкованию опыта масштабных кровавых конфликтов в Европе как свидетельству неудовлетворительной внутренней природы международной системы, базирующейся на суверенитете государств.

Для либеральных основателей современной дисциплины «международные отношения» конфликт не был имманентным, эндемическим международной политике. Точно так же не был он и неминуемым следствием природы человека. Оптимистический либеральный проект содержал в себе вывод, что недостатки и несовершенства международной политики должны быть исправлены. Системная «анархия» (отсутствие какой-либо формы власти над нацией–государством) должна быть устранена. Альтернатива же в виде «коллективной безопасности» может быть достигнута частично посредством прогрессивного распространения либеральных ценностей (таких, как демократия, верховенство права и справедливое правосудие, уважение к правам и свободам человека) и либеральных процессов, в частности свободной торговли, а также путем создания международных организаций и органов со статусом субъектов международного права.

В целом для интеллектуального климата межвоенного периода наряду с постепенной формализацией исследований международных отношений были характерны активные попытки осмысления будущего Европы. Именно тогда усилиями ряда политиков и интеллектуалов «европейская идея» начала приобретать конкретное содержание. Вместе с тем, отмечая этот факт, многие политические историки справедливо замечают, что построение масштабных схем (проектов) объединения Европы или по крайней мере значительных частей Европейского континента было предметом заботы не только XX в. Например, Д. Хитер приводит подробный обзор ряда таких проектов, начиная с XIV в.250, а В. Посельский в более сжатой форме — с IX в.251.

Идея «Соединенных Штатов Европы» в той или иной форме существовала со времен падения Римской империи, однако преимущественно в понимании «мира и объединения через войну», в форме различного рода авторитарных, экспансионистских и тоталитарных проектов252. При этом иногда эти проекты на ограниченное время претворялись (по крайней мере частично) в жизнь, но вскоре в исторической перспективе испытывали крах: империя Карла Великого, Священная Римская империя, империя Наполеона Бонапарта, панъевропейская идея «Соединенных Штатов Европы» в рамках тоталитарного «социалистического проекта» В. Ленина, идеи Л. Троцкого и И. Сталина относительно силового экспорта революции в Европу путем похода Красной армии «от тайги к Британским морям», «Третий рейх» А. Гитлера и др.

Преодоление подобного рода агрессивно–экспансионистских и тоталитарных «концепций» снова побуждало к поиску таких институциональных форм европейской кооперации, которые были бы основаны на принципах ненасилия, плюралистической демократии, верховенства права и уважения к правам человека, а в широком смысле — на принципе гуманизма. Период между воєн, невзирая на распространенное у нас традиционное представление, как раз характеризовался значительной активизацией гуманистических идей и предложений относительно «объединенной Европы»253. Многие из них раздавались на стыке теории и политики.

Впервые в новейшей истории континента гуманистическая панъевропейская идея была выдвинута австрийским графом (с 1919 г. гражданин Чехословакии, а с 1939 г. — Франции) Рихардом Куденхофе–Калерги в двух статьях, опубликованных соответственно 18 октября 1922 г. в берлинской «Vossiche Zeitung» под названием «Обретение Европы» и 17 ноября 1922 г. в венской газете «Новая свободная пресса» под заголовком «Пан–Европа: один проект». А в следующем, 1923 г. он же учреждает в Вене издательство «Пан–Европа» и издает свою первую политическую книгу под тем же названием, ставшую, возможно, важнейшим индивидуальным интеллектуальным явлением европейского сознания межвоенной эпохи254.

Концепция Р. Куденхофе–Калерги заключалась в создании объединенной Европы на основах федерации и с собственной конституцией. Такое видение было мотивировано двумя фундаментальными предпосылками. С позитивной стороны — ощущением, что «Европа» — это во многих аспектах естественное образование, способное стать влиятельной силой в мировом масштабе. Скорее более негативный характер имела вторая предпосылка: пока не произойдут существенные изменения в политической организации Европы, континент будут разрывать междоусобные конфликты на этнической почве. Версальская система хотя и искоренила континентальные империи с их стремлением к перманентной экспансии, однако заменила их потенциально проблемными национальными государствами, которые часто не были внутренне консолидированными.

В «Пан–Европе» Р. Куденхофе–Калерги впервые содержится конкретная ссылка на необходимость примирения между Францией и Германией как основу будущей реконструкции Европы. «Наибольшим препятствием на пути осуществления идеи Соединенных Штатов Европы является тысячелетнее соперничество между двумя наиболее населенными государствами Пан–Европы: Германией и Францией»255. Это соперничество, указывал Р. Куденхофе–Калерги, было начато разделом в 843 г. Франкской империи Карла Великого между его тремя внуками, которые фактически стали основателями государственности Франции, Германии и Италии. С тех пор Франция и Германия на протяжении тысячелетия вели ожесточенную и непримиримую борьбу за «европейскую гегемонию».

Кроме того, в этой работе с удивительной прозорливостью четко обоснована необходимость создания европейского объединения угля и стали и указываются первые шаги в направлении создания Европейского Сообщества. После выхода книги Р. Куденхофе–Калерги опубликовал обращение к европейским политикам и общественности с призывом объединить усилия для реализации панъевропейской идеи, а несколько позже, в октябре 1923 г., в Вене он учредил Панъевропейский союз — первое федералистское движение в Европе.

Перед растущей угрозой со стороны агрессивного национализма и тоталитаризма автор бросил европейцам вызов: добровольный демократический союз европейских государств и свободных народов на основе их суверенного выбора. Вот главные тезисы концепции панъевропейской федерации, выдвинутой графом Р. Куденхофе–Калерги:

   •  Европа все больше будет терять свое влияние на мировую политику и экономику, если будет продолжать распылять свои силы из–за внутренних расколов и раздора;

   •  Россия способна завоевать, а США — купить Европу;

   •  единственное средство отвести эти угрозы — конфедерация континентальной Европы, которая объединила бы все государства от Португалии до Польши (Советский Союз исключался из этой схемы);

   •  тесное сотрудничество между Францией и Германией должно стать ядром этой конфедерации.

В свою очередь, во Франции руководство национального Панъевропейского союза в период между воєн выдвигает идею общего европейского рынка, который предусматривал бы частичную отмену таможенных барьеров и, тем самым, значительное повышение заработной платы и восстановление платежеспособного спроса до довоенного уровня. Но центральной идеей панъевропейства был проект создания федеративного союза европейских государств.

На протяжении 20?х гг. XX в. панъевропейская идея получает широкое распространение: национальные комитеты Панъевропейского союза образуются в Бельгии, Болгарии, Эстонии, Финляндии, Греции, Венгрии, Югославии, Латвии, Литве, Норвегии, Нидерландах, Польше, Румынии, Люксембурге, Австрии, Чехословакии, Германии и Франции. С апреля 1924 г. вплоть до аншлюса, совершенного нацистами в марте 1938 г., в Вене выходил ежемесячный журнал Панъевропейского союза «Пан–Европа».

Не случайно центром панъевропейского движения стала именно Вена. Дело в том, что прежняя имперская столица в начале 1920?х гг. оказалась в состоянии нищеты и беспомощности: со всех сторон ее мертвой хваткой окружили новые версальские границы с колючей проволокой и таможнями. Это вполне естественно вызывало отвращение у большинства венцев, которые с воодушевлением восприняли панъевропейскую идею Р. Куденхофе–Калерги.

В Германии панъевропейская идея была поддержана антикоммунистическим крылом социал–демократов, большинством демократов и центристов и многими лидерами народной партии. Она также получила значительную поддержку немецкой прессы (от «Форвертс» до «Дойче Альгемайне Цайтунг»). К панъевропейскому движению присоединились многие депутаты Рейхстага, министры, в частности экс–рейхсканцлер, министр иностранных дел Густав Штреземан, а также Конрад Аденауэр (тогдашний бургомистр Кельна) и Альберт Эйнштейн.

Во Франции в национальный панъевропейский комитет вошли руководство правительства, многочисленные парламентарии, в том числе будущий глава правительства Народного фронта в 1936–1938 гг., один из отцов — основателей Совета Европы Леон Блюм. Но государственным деятелем, который полностью посвятил себя борьбе за то, чтобы сделать панъевропейское политическое видение целью внешней политики Франции, был, несомненно, Аристид Бриан. Именно благодаря его настойчивым усилиям панъевропейский проект начали серьезно изучать в правительственных кабинетах Европы.

В Италии, в которой в 1922 г. была установлена фашистская диктатура, многие бывшие члены правительства, а также лидеры социалистической и республиканской партий установили тесные контакты с графом Р. Куденхофе–Калерги.

Таким образом, практически во всех странах континента, за исключением Советского Союза, была подхвачена идея единой Европы.

Первый европейский конгресс, организованный Панъевропейским союзом, состоялся в Вене 4–6 октября 1926 г., ровно через три года после выхода в свет книги Р. Куденхофе–Калерги «Пан–Европа». В нем приняли участие две тысячи делегатов из 24 стран.

Конгресс проходил в атмосфере глубокой тревоги за будущее Европы, которая была вызвана активным распространением на континенте фашистской и коммунистической идеологий, острыми политическими конфликтами между ведущими европейскими государствами. В этой связи основной задачей конгресса, как и панъевропейского движения в целом, была популяризация идеи объединенной Европы среди парламентариев, чиновников, представителей предпринимательских и общественных кругов.

В результате интенсивных дискуссий первый конгресс принял программные цели и задачи Панъевропейского союза. В частности, речь шла о необходимости создания Европейской конфедерации на основе обеспечения гарантий равенства, безопасности и суверенитета каждого европейского государства, Федерального европейского суда для урегулирования конфликтов между европейскими государствами, европейских военного, таможенного и валютного союзов, а также о развитии европейской культурной общности (как говорят сегодня, «европейской идентичности»), защите национальных и религиозных меньшинств.

А в сентябре 1929 г., на 10?ю годовщину подписания Версальского мирного договора, министр иностранных дел Франции и с 1927 г. почетный президент панъевропейского движения А. Бриан выдвинул на заседании Лиги Наций в Женеве подготовленное в тесном контакте с Р. Куденхофе–Калерги предложение Франции относительно обустройства «определенной федеральной связи между народами, географически сгруппированными как народы Европы»256. (Его немецкий коллега и лидер немецкой народной партии Г. Штреземан положительно отозвался на это предложение.) На следующем заседании, 9 сентября, представители европейских правительств поручили французскому правительству конкретизировать предложение А. Бриана в специальном докладе, который должен был стать основой для одобрения европейскими государствами практических политических шагов.

Но уже 29 октября 1929 г. на Нью–Йоркской фондовой бирже случился первый финансовый обвал, ставший настоящим потрясением для валютной и экономической системы Соединенных Штатов. Его последствия сразу больно ударили и по Европе, породив скептицизм среди широких кругов политической элиты и общественности относительно реалистичности плана А. Бриана и спровоцировав одновременно волну национализма.

Меморандум (т. наз. доклад Бриана), подготовленный французскими дипломатами и опубликованный 17 мая 1930 г., уже нес отпечаток мрачной политической и экономической атмосферы тогдашней Европы, вступившей в период длительного и глубокого общественного кризиса257. Как позже отмечал Р. Куденхофе–Калерги, парижский доклад произвел на него впечатление «птицы с подрезанными крыльями». И все же, несмотря на то, что этот документ был встречен с определенным скептицизмом и вскоре его идеи были поглощены драматическими событиями текущей политики, доклад Бриана сохраняет важное значение как первое в XX в. предложение правительства европейского государства относительно европейского объединения.

Символично, что в тот же день, когда был опубликован доклад Бриана, А. Гитлер праздновал в Берлине свою первую победу на парламентских выборах, и группа представителей нацистской партии вошла в Рейхстаг. А еще несколько месяцев спустя, после поражения на выборах президента Французской Республики, завершилась политическая карьера А. Бриана.

Вскоре Европа стала эпицентром цепи драматических событий, которые, в конце концов, привели ко Второй мировой войне: ремилитаризация Рейнской области, гражданская война в Испании, оккупация и аншлюс Австрии нацистами, постмюнхенский раздел Чехословакии и агрессия со стороны немецких наци и сталинского режима против Польши в 1939 г.

Перед отъездом в Соединенные Штаты граф Р. Куденхофе–Калерги имел продолжительную встречу с У. Черчиллем в Англии, а 17 мая 1940 г. в присутствии Отто фон Габсбурга он делает свое последнее перед эмиграцией из Европы официальное заявление: «Завтрашний мир не может зиждиться на неограниченном и анархическом суверенитете европейских наций, и этот суверенитет должен быть дополнен уважением к общим интересам Европы... Эта завтрашняя Федерация должна основываться не только на экономическом и монетарном сотрудничестве, … но она также должна создать силу, способную защитить европейские государства от какой бы то ни было потенциальной агрессии»258.

В США граф Р. Куденхофе–Калерги формирует «Американский комитет за свободную и единую Европу» и организует в Нью–Йорке V Панъевропейский конгресс, проведение которого поддержали и активно способствовали его подготовке, в частности, будущий президент США Гарри Трумэн, Джон Фостер Даллес и почти все европейские политические эмигранты, в том числе Томас Манн.

При непосредственном участии Р. Куденхофе–Калерги влиятельные американские издания публикуют разработанный панъевропейцами проект будущей Европейской федерации, а в издательстве Нью–Йоркского университета в 1944 г. выходит «Проект Конституции Соединенных Штатов Европы».

По возвращении в Европу Р. Куденхофе–Калерги встречается в Лондоне с У. Черчиллем. Они готовят знаменитую речь У. Черчилля, провозглашенную им в Цюрихском университете 18 сентября 1946 г., в которой бывший британский премьер призывает государства свободной Европы объединиться ради возрождения. Одновременно президент панъевропейского движения обращается с вопросником к 4256 парламентариям европейских государств, призывая положительно отозваться на проект Устава Европейского парламентского союза. Эта организация была создана в 1947 г., став, таким образом, предшественницей Парламентской ассамблеи Совета Европы.

Начиная с 1947 г. Р. Куденхофе–Калерги постоянно подчеркивал насущную необходимость создания Европейского парламента, который избирался бы путем прямого голосования. В нем он видел демократическую платформу для создания сначала конфедерации, а затем и федерации европейских государств. Граф Р. Куденхофе–Калерги стал одним из инициаторов и активных участников знаменитого Гаагского конгресса 1948 г., о котором уже шла речь выше, где представители самых широких кругов западноевропейского общества обсуждали вопросы воссоединения народов Европы в единую организацию, способную обеспечить прочный и длительный мир.

Если в прошлом идея единения народов Европы рождалась в воображении философов, Гаага соединила вместе людей большого практического опыта, облеченных ответственностью за важнейшие сферы общественной жизни, от политики до профсоюзов, а их председательствующим был, как уже отмечалось выше, сэр У. Черчилль, почетный президент конгресса.

Резолюции Гаагского конгресса провозгласили, что «наступило время для государств Европы делегировать некоторые из своих суверенных прав, полномочий и осуществлять их совместно». Первым требованием конгресса стала инициатива относительно «срочного созыва» Европейской ассамблеи. Специально созданной конгрессом комиссии было поручено безотлагательно начать подготовку «Хартии прав человека». Было согласовано, что будущая ассамблея должна будет выдвинуть предложение о создании Суда справедливости, способного применять санкции для обеспечения надлежащего уважения к этой хартии. Таким образом, конгресс государств Европы очертил сущность того, что должно было стать миссией Совета Европы.

Участники конгресса подчеркнули, что будущие союз или федерация должны оставаться открытыми для всех стран Европы, которые живут в условиях демократических систем и обязуются уважать Хартию прав человека. Гаагский конгресс стал сигналом и поворотным пунктом беспрецедентного проекта, наметившего долгий и нелегкий путь народов Европы к подлинному единству.

В 1949 г. Европа стала на путь экономического оздоровления. Этому в огромной мере способствовали введение плана Маршалла и создание Европейской организации экономического сотрудничества. Европа наконец поверила в себя как целостность, в свою способность объединиться и возродиться. 5 мая 1949 г. в Лондоне был подписан договор о создании Совета Европы, а 9 мая 1950 г. появляется историческая декларация Р. Шумана, тогдашнего министра иностранных дел Франции, в которой он предложил план объединения угольной и сталелитейной промышленности стран Европы.

План Шумана стал реальностью после подписания 18 апреля 1951 г. в Париже шестью странами — основательницами ЕС учредительного договора Европейского объединения угля и металла. А 25 марта 1957 г. в Риме в поддержку Парижского договора был подписан договор о создании Европейского Экономического Сообщества и Европейского сообщества атомной энергии (Евратома).

В этой связи Р. Куденхофе–Калерги, начиная с 1958 г., постоянно подчеркивал, что призванием вновь созданных европейских институций является не столько Европа деловых людей, сколько «Европа соотечественников». Он энергично содействовал разработке известного Плана Фуше 1961 года, предложенного французским правительством и поддержанного К. Аденауэром, который предусматривал первые шаги в направлении создания политического союза Европы.

В последней своей книге «Европа как мировая держава», представленной им по случаю XII Панъевропейского конгресса (Вена, 1972 г.) и пятидесятилетия панъевропейского движения, Р. Куденхофе–Каперги завешает: «Европа — это прежде всего общность судьбы». Символично, что почти тридцать лет спустя, в ноябре 2002 г., когда Европа снова оказалась на перепутье в связи с введением евро, расширением и кардинальной институциональной реформой ЕС, программная книга государственного министра Франции по европейским делам Пьера Московичи, отражающая официальную точку зрения французского правительства, выходит под очень схожим названием: «Европа как держава в процессе глобализации»259.

Не удивительно, что граф Р. Куденхофе–Калерги не был сторонником участия народов тогдашнего советского пространства (кроме стран Балтии, подвергшихся советской оккупации вследствие Пакта Молотова–Рибентропа) в будущей европейской федерации или конфедерации. Во?первых, тогдашний сталинский, как и сменивший его хрущевский, режим не давал никаких надежд на вхождение СССР в «европейский дом», а любые мечты относительно распада громадной коммунистической сверхдержавы казались в то время фантастическими. Во?вторых, следует, на наш взгляд, иметь в виду и тот факт, что в период 1922–1939 гг., когда активно формировались и совершенствовались концептуальные основы и идеология панъевропейского движения, сам Советский Союз географически и геостратегически был значительно менее «европейским», чем после Второй мировой войны, и в его состав еще не входили тесно связанные с европейской исторической и культурной традицией регионы Западной Украины, Западной Белоруссии, Калининградской области, уже упомянутой Балтии; еще не было Варшавского договора и Совета экономической взаимопомощи, которые обеспечивали бы глубокое военно–политическое, экономическое, а с ними и определенное культурное «вхождение», а точнее, доступ СССР к «традиционной Европе» (вместо этого существовал «санитарный кордон» «малой Антанты» против советской России). Наконец, В?третьих, СССР активно пытался в те годы осуществлять теорию «экспорта революции» именно в Азии путем активного экономического и военного сотрудничества с Китаем, Афганистаном, Ираном и другими странами.

Кардинальным вопросом панъевропейского движения всегда был вопрос, имеют ли Западная Европа и западнохристианский мир «общий культурный и этический код» с Россией260. Между тем на этот вопрос более 120 лет тому назад убедительно ответил едва ли не крупнейший знаток «российского кода» Ф. М. Достоевский. «Европа, — писал он в дневнике, — нам вторая отчизна, — я первый пылко исповедую это и всегда исповедовал»261. Как отмечает известный современный российский философ и политолог профессор А. Панарин, «Россия, начиная по крайней мере с реформ Никона и Петра I, постоянно интегрировала западные идеи в свою социокультурную систему, то есть, не была монокультурной»262.

Даже главный идеолог современного российского славянофильства В. Кожинов подчеркивает: «В составе “Руси” значительное место и еше более значительная роль принадлежали, без сомнения, выходцам из германоскандинавских племен (...). История — это постоянный диалог народов, а не совокупность их монологов»263.

Что касается Украины, то она существенным образом заинтересована именно в таком развитии событий. Ведь это дало бы ей возможность самым эффективным способом воспользоваться своим географическим положением в качестве транзитного государства и одновременно консолидировать разные векторы украинской внешней политики в единое направление общеевропейской и шире — евроатлантической интеграции. Таким образом удалось бы преодолеть до сих пор почти непримиримые противоречия между геополитической и цивилизационной ориентацией разных сегментов украинского общества, создать условия для достижения национального консенсуса относительно будущего Украины как европейской демократической страны с социально ориентированной рыночной экономикой, полномасштабно вовлеченной в континентальные интеграционные процессы.

Как прогнозировал еше в 1999 г. в своем докладе, подготовленном для французского правительства, экс–председатель правления Европейского банка реконструкции и развития Ж. Аттали, в течение двух последующих десятилетий членами Европейского Союза будут уже 40 государств, включая Украину, Молдову, Сербию с Черногорией, Турцию, а, возможно, также Россию, Армению и Грузию264. Если в послевоенные годы к поискам путей интеграции Западной Европы побуждали прежде всего потребности экономического выживания, обеспечения кредитоспособности европейских государств, объединения усилий в базовых отраслях промышленности, таких, как угольная промышленность, металлургия, энергетика, а также насущная потребность создания дееспособной евроатлантической системы безопасности перед лицом советской военной угрозы, то сегодня, по нашему мнению, основными факторами, способными активизировать евроинтеграционные усилия в масштабе всего континента, будут проблемы сотрудничества европейских государств в борьбе с международным терроризмом, нелегальной миграцией, контрабандой наркотиков и оружия, проблемы энергетической безопасности Европы.

Принципиальные договоренности В. Путина и Дж. Буша относительно поддержки развития «евроатлантической общности», достигнутые во время официального визита российского президента в США осенью 2001 г., поддержка Россией антитеррористической операции США и НАТО в Афганистане, финансово–экономическая стабилизация в России, высокий уровень доверия со стороны российского общества к личности президента В. Путина и к его курсу либеральных рыночных реформ, направленных на вхождение страны во Всемирную торговую организацию и полномасштабное участие России в евроинтеграционных процессах — все это, безусловно, способствует реализации прогноза Ж. Аттали относительно создания в долгосрочной перспективе интегрированной Большой Европы.

Таким образом, на заре XXI в. история убедительно засвидетельствовала пророческую силу идей Р. Куденхофе–Калерги, выраженных им еше тогда, когда Европа лежала в руинах после Первой мировой войны, а впереди были безумие реваншизма и тоталитаризма, Вторая мировая война, «железный занавес» и глобальное противостояние между Востоком и Западом. Но прогнозы классиков марксизма–ленинизма и автора «Майн Кампф», которых вдохновляла жажда соответственно социальной и национальной мести, в долгосрочной перспективе оказались химерной утопией. Европа и человечество нашли эффективный и жизнеспособный ответ на их вызов: строительство свободного и открытого гражданского общества на принципах демократии, верховенства права, уважения к правам и основным свободам человека. И сегодня от каждого европейца зависит, будет ли отмечать столетний юбилей знаменитого панъевропейского проекта политически, экономически и культурно объединенная Европа от Гренландии до Камчатки.

Таких авторов, как Р. Куденхофе–Калерги, сложно считать теоретиками в том значении, которое придает этому термину современная социальная наука. В то же время в его трудах и выступлениях можно проследить четкие тематические связи со способом мышления идеалистов–международников периода между воєн265, к которым обычно относят таких мыслителей, как Дэвид Митрани.

Тот факт, что книги, подобные «Пан–Европе», и немалое количество других проектов объединения Европы, не представляли собой формальных академических текстов, не означает, что они были в известной степени антитеоретическими или нетеоретическими. Вероятно, справедливым будет сказать, что в период между войнами, особенно в Европе, формализация таких научных дисциплин, как политология и международные отношения, была еше далека от завершения. Книги, посвященные соответствующим проблемам, писались скорее в публицистической манере и были рассчитаны на аудиторию, которая складывалась хотя и из интеллектуалов, но преимущественно непрофессионалов в этих сферах, не осведомленных обо всех условностях и терминологии специализированных социально–научных дискуссий.

Однако еще более интересным, по нашему мнению, является тот факт, что тема европейского единства стала непосредственно предметом интеллектуального дискурса и официальных дискуссий политиков межвоенной эпохи (особенно в конце 20?х гг.). Как отмечает Бен Розамонд266, наблюдалась постоянная взаимосвязь между появлением интеллектуальных проектов и действиями определенных политиков. Кроме интересного вопроса интеллектуальных влияний на политиков, которые претендовали на роль творцов истории, здесь также встает очень важная в целом проблема роли и статуса теории и идей в виде «виртуальных структур» и агентов в «реальном мире». Романтический дух панъевропейства и сугубо рациональные интересы политических лидеров западных держав дали мощный импульс выстраданному поколениями европейцев процессу мирной интеграции вначале западной части, а через четыре десятилетия — и всего нашего континента.

<<< Назад
Вперед >>>

Генерация: 0.906. Запросов К БД/Cache: 0 / 0
Вверх Вниз