Книга: Макрохристианский мир в эпоху глобализации

Процесс интернационализации как фактор зарождения объединительных идей и тенденций в Европе XIX — начала XX вв.

<<< Назад
Вперед >>>

Процесс интернационализации как фактор зарождения объединительных идей и тенденций в Европе XIX — начала XX вв.

На протяжении всего существования государств (в их современном понимании) интеллектуалы разных эпох пытались осмыслить пути предотвращения межгосударственных конфликтов. Еще задолго до появления гениальной фигуры Иммануила Канта осуществлялись поиски схем искоренения таких конфликтов или разработки системы вечного мира172. Отдельные исследователи в менее нормативной форме пытались отыскать теоретические основы для обеспечения условий прочного мира путем определенного сочетания внешних факторов и/или институтов, необходимых для снижения риска войны.

Существенное значение для понимания природы и тенденций современных интеграционных процессов в Европе имеет изучение генезиса, исторических обстоятельств и причин, благодаря которым идейно–духовные поиски общеевропейских мира и единства воплотились в организованном политическом движении за «Соединенные Штаты Европы». Хронологически такой сдвиг следует отнести к середине XIX в. Но зарождение и организационные ростки такого движения в виде первых политических «еврорешений» и общественных пацифистских структур следует отнести к началу XIX в., а именно к периоду с 1815 г., когда состоялся Венский конгресс, созванный в целях согласования новой концепции поддержания мира и баланса сил в Европе после победы над Наполеоном.

В этом плане можно утверждать, что именно тогда началось формирование практической фактографической базы для разработки научной теории реализма, наиболее выразительно представленной в трудах ее основателя Г. Моргентау. Важно отметить, что фактически «узаконенный» в науке «государственнический подход» к оценке международных систем привел к тому, что история XIX в. преимущественно писалась с националистических позиций: это история борьбы за гегемонию, кровавого соперничества, войн и конфликтов, амбиций, подъемов и падений, передела границ и сфер влияния.

Как отмечает английский политолог У. Уоллес, большинство историков XIX в. воспринимали тогдашние события сквозь призму «истории нации» и развитие национальной идентичности. Задачей ученых практически в любой стране континента было «использование истории для определения морали современности»: демонстрации центрального места Германии в европейской истории, исключительной роли Великобритании в европейских делах, цивилизаторской миссии Франции или имперских традиций Рима173.

Фактическое доминирование радикальных элементов еще не существующей теории реализма обусловило игнорирование учеными того факта, что наряду с Европой империй и границ уже тогда зарождалась и реально существовала и интернациональная Европа, где традиционные различия между странами по ключевым вопросам межгосударственного и регионального сотрудничества постепенно утрачивали свое определяющее значение.

Процесс интернационализации международных отношений в течение XIX в., на наш взгляд, обрел относительно комплексный характер, охватив и правовые, и трудовые отношения, и социальную сферу, и культуру, религиозную жизнь и движение интеллектуалов. Особенно активно он проявился в т. наз. крестовом походе за мир, как называли пацифистское движение в западнохристианском мире174.

Закономерно, что именно XIX в. дает либеральных идеалистов и космополитов, которые в своих взглядах исходят из принципиального единства европейской истории и призывают, соответственно, к укреплению солидарности между европейскими государствами и народами. Среди них выделяются т. н. идеалисты–националисты, которые, как, например, основатель движения «Молодая Европа» итальянец Джузеппе Мадзини, считали, что объединенная Европа возникнет как результат постепенной замены недемократических государств и империй свободными самоуправляющимися нациями. То, что выглядело идеализмом в XIX в., стало задачей практической политики с середины XX в., когда европейское движение поставило на повестку дня идею «Европейского союза народов»175.

В этом контексте есть основание признать относительность известного тезиса о появлении прообраза Объединенной Европы как научной абстракции в умах лучших европейских мыслителей. Ведь последние черпали аргументы для своих разработок в практической действительности, отмеченной как постоянными конфликтами и войнами, так и постепенно нарастающим пониманием их пагубности. В этих условиях Европа как источник и поле наиболее кровавых войн исторически была обречена либо потерять свою цивилизационную роль, либо интегрироваться в единое целое.

Характерным свидетельством тогдашних процессов интернационализации является беспрецедентное количество официальных международных мероприятий (съездов, конференций, заседаний, собраний и т. п.) — почти 3000 между 1840 и 1914 гг., как и факт создания в течение столетия после Ватерлоо свыше 450 неправительственных международных организаций и более 30 межгосударственных. Далеко не все из них оказались жизнеспособными (к середине XX в. сохранилось лишь 191 негосударственная и 20 межгосударственных организаций, созданных до 1914 г176, однако их практическую значимость было бы трудно переоценить.

Система международных отношений, учрежденная Венским конгрессом и практически просуществовавшая до 1822 г., порой рассматривается как ранний эксперимент по созданию международного правительства в Европе, но это, как считает Ф. С. Лионе, является «скорее преувеличением»177. Скорее всего, это были попытки групп государственных деятелей собираться при случае для обсуждения и согласования весьма хрупкого на то время баланса национальных интересов.

Первым фундаментальным отображением политического духа той эпохи стала опубликованная в 1809 г. работа немецкого религиозного философа А. Мюллера «Elemente der Staatskunst», в которой утверждалось, что христианство должно стать средством объединения Европы в нечто наподобие федерации. Ав 1814и 1815 гг. российский царь Александр I получал меморандумы от немецкого католического теолога Франца Ксавьера фон Баадера, в которых предлагалось образовать Европейский союз на принципах христианской теократии178. В более общем смысле апелляция созданного Венским конгрессом «Священного союза» к общности европейских народов, их «моральному духу», образу «большой европейской семьи» была обусловлена, по нашему мнению, тенденцией, вслед за Великой Французской революцией, обращаться непосредственно к «народам», а не только к правителям, а также осознанием глубинной потребности в создании, пользуясь современной терминологией, общеевропейского пространства безопасности и сотрудничества.

Фактически можно с определенными оговорками утверждать, что и первая осовремененная и приближенная к потребностям рядовых европейцев идея гражданского общества зародилась именно из стремления прекратить постоянные войны как способ решения межгосударственных конфликтов. Но кричащие социально–экономические и национальные противоречия, присущие Европе той эпохи, на фоне доминирования концепта национальной государственности, уже через несколько лет развеяли иллюзии «интеграционистов», а впоследствии привели к Крымской войне, в которую оказались так или иначе втянутыми все крупные европейские государства.

В отличие от настоящего правительства, политической системе Венского конгресса не хватало институционализации и постоянного характера деятельности, что в сочетании с преимущественно пренебрежительным отношением тогдашних государственных правителей к идеям и инициативам «снизу», в особенности к научно обоснованным предложениям политического характера, обусловило традиционный ход событий. Невзирая на смелую «еврориторику» основателей «конгрессной системы», уже через несколько лет она оказалась неспособной далее согласовывать разновекторные интересы европейских держав и, вполне закономерно, распалась.

Однако Венский конгресс имел важные последствия для развития процесса интернационализации на континенте. С одной стороны, его приветствовали общественные деятели, стоявшие на позициях гуманизма, как орган, стремившийся и в определенной мере могущий придать международный импульс некоторым социальным реформам (например, путем принятия в рамках конгресса Декларации об осуждении работорговли — документа большой общественно–политической важности, означавшего официальное признание со стороны ведущих европейских государств того факта, что работорговля является злом и подлежит запрету). С другой стороны, своим решением об учреждении Центральной комиссии по навигации на Рейне Венский конгресс создал первую из многочисленных в будущем межгосударственных организаций XIX в. Тем самым был создан важный международный прецедент.

Доминанта государственных интересов над национальными и региональными привела к тому, что Венские инициативы 1815 г. длительное время оставались без последующей практической реализации: до 1850 г. было создано всего четыре международные организации, одна из которых — Королевское азиатское общество — не имела непосредственного отношения к Европе, вторая — Британско–иностранное общество против рабства — стала отголоском обсуждения этой проблемы на Венском конгрессе, третья (Общество св. Винсента) придерживалась давней традиции частной христианской благотворительности, а последняя — Всемирный евангельский союз — была настолько свободной в своем уставе, что государственные органы некоторых стран даже отказывались признавать ее организацией. Более того, на начальном этапе деятельности в союзе настолько доминировали британские церкви, что ряд исследователей просто отказывались признавать за ним подлинно международный статус.

Здесь не трудно заметить пагубное влияние концепта «извечного» передела мира на полюса влияния крупнейших империй и градации государств на сильные и слабые, влиятельные и зависимые. С другой стороны, гражданского общества, способного серьезно влиять на политические процессы в каждой из таких категорий государств, просто не существовало.

Поэтому представляется закономерным, что на протяжении следующего десятилетия (1850–1860 гг.) были основаны лишь пять общественных (неправительственных) и две межгосударственные организации. И только в шестидесятые годы темпы международной институционализации начали ускоряться.

Определяющий период испытаний для государственнической доминанты в построении международной системы выпал на эпоху 1860–1880 гг., когда успехи от деятельности международных организаций стали очевидными и, соответственно, были добыты убедительные доказательства их эффективности. Именно тогда начали формироваться обычаи и традиции институциализованного международного сотрудничества; при этом каждое последующее десятилетие стремительно увеличивало количество основанных неправительственных международных организаций, достигнув впечатляющей цифры: 192 за период 1900–1909 гг. и 112 за период 1910–1914 гг. И даже в мрачные 1915–1919 гг. была создана 51 международная неправительственная организация179. Но такой ход событий не перерос в стабильное качество ввиду того, что ключевые решения и в дальнейшем принимались на уровне национально–государственных образований и их политических элит, которые практически игнорировали общественное мнение и были исторически не готовы к радикальным изменениям своих подходов.

Возможно, правы те, кто утверждает, что если бы не Первая мировая война, позитивная тенденция продолжалась бы и даже усиливалась бы. Однако трудно возразить и авторам, которые убеждены в том, что Великая война в известной степени стала следствием отсутствия даже минимального контроля со стороны международных неправительственных организаций за разработкой и принятием решений на государственном уровне.

Тот факт, что из общего количества международных неправительственных организаций, созданных за столетний период между Венским конгрессом и началом Первой мировой войны, лишь 20 не имели отношения к Европе, принципиально сути дела не меняет. Ведь, с одной стороны, он свидетельствует о стремлении европейцев к изменениям, а с другой — о неадаптивности тогдашних международных систем к новым веяниям и рекомендациям проинтеграционных образований.

Естественно, что европейские правительства относились к институционализации взаимных отношений более осторожно. Правда, следует отметить устойчивый прогресс в этой сфере. Так, если между 1815 и 1880 гг. общее количество межгосударственных организаций составляло лишь 14, то между 1880 и 1914 гг. были созданы еще 23, хотя пять из них были панамериканскими180. К тому же, подавляющее большинство из них, опять–таки, включали в себя составляющую европейского сотрудничества как доминирующую. Но решающей оставалась роль правящих элит в конкретных государствах.

Таким образом, быстрый рост числа международных организаций в Европе приходится на вторую половину, особенно — на последнюю четверть XIX и первые годы XX ст. Частично это объясняется феноменом принципиального успеха ранее созданных международных институтов, которые демонстрировали эффективность своей деятельности, не беспокоя при этом «священных коров» национального суверенитета и становясь своеобразным образцом для последующего институционального творчества. Этому способствовали и такие факторы, как рост объемов профессиональных и научных знаний с соответствующей потребностью их систематизации и предотвращения дублирования, развитие гуманитарных движений в разных странах и осознание общности многих актуальных проблем и задач, тех вызовов, что бросало европейским пацифистам общее обострение, начиная с 1860?х гг., политической ситуации в Европе, особенно франко–прусская война 1870–1871 гг.

Вместе с тем, приведенные факторы, в известной мере объясняя количественный рост международных организаций, не дают, однако, ответа на фундаментальный вопрос: почему критическая фаза институализации международных отношений в Европе приходится именно на 1860?е и 1870?е гг. Одной доминанты государственности в ее традиционном понимании и констатации слабого влияния неправительственных организаций здесь явно недостает для окончательных выводов.

Базовая причина противоречивого и в то же время показательного феномена заключается, на наш взгляд, в наступлении качественно новой стадии экономического развития, которой Европа достигла в то время. Доминировала идея экономического прагматизма, реализовать которую на традиционной основе становилось все труднее. Политический изоляционизм, присущий тогда многим государствам, негативно отражался на их экономиках и вызывал активные поиски выхода из сложившейся ситуации.

Дело в том, что именно тогда произошел прорыв в техническом прогрессе, начали ускоряться темпы индустриализации, а это, в свою очередь, обеспечило экономическую основу для крупномасштабного процесса интернационализации жизни континента. Если раньше физические факты географии уже сами по себе представляли непреодолимые препятствия для налаживания коммуникаций, то транспортная революция 1860–1870?х гг., сопровождаемая массовым внедрением и распространением дешевых и быстрых средств транспортировки морем и сушей, телеграфа, надежной и достаточно унифицированной почтовой службы, создала надежную и доступную базу для организации конференций, конгрессов и других форм международного общения, в том числе на уровне гражданского общества.

Таким образом, развитие транспортной инфраструктуры в значительной мере дополняет общую картину поисков новых моделей сближения европейских государств. Оно позволило интенсифицировать и поставить на регулярную основу международные общественно–политические контакты: если ранее конференции и конгрессы были в состоянии созывать лишь государства и связанные с государственной властью структуры (и то, обычно, лишь для решения судьбоносных вопросов войны и мира), то с того времени подобные мероприятия стали уже обычным и неотъемлемым атрибутом деятельности как межгосударственных, так и международных неправительственных (общественных) организаций, без чего было бы невозможным собственно их существование.

Еще одним очень заметным явлением 2?й пол. XIX в., благодаря которому индустриализация способствовала росту тенденции к интернационализации, стали международные торгово–промышленные выставки, или «экспозиции». Такие мероприятия в 1?й пол. XIX в. уже проводились в ряде стран на общенациональном уровне. Первая же международная выставка, причем крупного масштаба, была проведена в Лондоне в 1851 г. (она называлась «Большая выставка»). С тех пор до 1914 г. были проведены 42 подобные выставки. Последние же, в свою очередь, становились «центрами притяжения» для многочисленных международных конгрессов и конференций.

Для нашего исследования важно то, что подавляющее число как международных конгрессов (конференций), так и международных выставок проходило в то время в европейских странах, в основном во Франции, Бельгии, Швейцарии, Великобритании и Германии. Характерно, что, например, из 14 сторон — подписантов Берлинской конвенции 1912 г. о международной выставочной деятельности, все, за исключением Японии, были европейскими странами. В этом видится еще один аргумент в пользу вывода о взаимосвязи между стремлением европейцев покончить с постоянными войнами и активизацией идеи Объединенной Европы.

В этом же контексте следует рассматривать, на наш взгляд, и проблему «европейскости» России, которая, начиная с середины XVIII в. (русско–прусская война как составляющая общеевропейской Семилетней войны), принимает активное участие в европейских делах, правда, преимущественно на уровне отношений «верхов», а также участия в военных кампаниях. Россия принадлежала к инициаторам и главным участникам Венского конгресса и созданного им коллективного механизма (а вернее — первой практической попытки его создания) поддержки мира и стабильности на континенте. Позже российское и американское правительства выступили инициаторами проведения Гаагских мирных конференций 1899 и 1907 гг., результатом которых стало подписание ряда конвенций, основополагающих для перспектив развития новой системы международных отношений.

Еще одним существенным фактором продвижения европейской объединительной идеи стала религия. Характерно, что и в данном случае европейцы проявляли ключевую тенденцию к дальнейшему продвижению по пути мира. Таким образом, наряду с развитием производительных сил и материальной инфраструктуры международных отношений во многих странах Европы и США происходил как раз процесс религиозного ренессанса, особенно евангелистских и других протестантских движений.

В 1815 г. практически одновременно в Англии и США образуются общества сторонников мира, основанные квакерами181 (в Англии оно красноречиво называлось «Общество содействия прочному и всеобщему миру»). Но, состоя преимущественно из квакеров, они провозгласили себя открытыми для всех христиан. Хотя вышеупомянутые общества были достаточно активными, печатая ежегодно тысячи буклетов, рассылая во всех направлениях своих лекторов и открывая все новые филиалы, в целом движение за мир к тому времени все еще мало влияло на общее развитие мировой политики.

Государственная традиция построения международных систем и доминирования соответствующих интересов снова взяла верх. Приблизительно к 1832 г. миссионерский импульс движения практически иссяк, и в Европе за последующие почти 40 лет не возникло ни одной новой пацифистской организации. Таким образом, одного религиозного мотива оказалось недостаточно для того, чтобы движение за мир начало качественно влиять на общество и общественно–политические события в Европе и мире. Пацифистам был нужен мощный союзник, и им неожиданно стало сугубо прагматичное движение за свободную торговлю. Тем самым бизнес на какое-то время нашел себе союзника в церкви.

В период 1830–1840 гг. идея свободной торговли как важной составляющей экономической политики будущего приобретала все большую популярность. А ее вдохновенные теоретики и пропагандисты Джон Брайт и Ричард Кобден в своих многочисленных речах доказывали, что приверженность делу свободной торговли означает не что иное как политику мира. Р. Кобден специально подчеркивал, что именно благодаря развитию торговли, а не военному подчинению других наций, «владычица морей» Британия может наиболее эффективно осуществлять свое влияние в мире. Более того, он рассматривал агитацию за свободную торговлю и «крестовый поход за мир» как два аспекта одной кампании182.

Через несколько лет аргументы Р. Кобдена развил и значительно усилил британский политэконом Джон Стюарт Милль, который отмечал: «Торговля впервые научила нации доброжелательно рассматривать богатство и процветание друг друга... Именно торговля быстро делает войну устаревшей из–за усиления и умножения личных интересов, выступающих для нее естественным противовесом»183.

Эти взгляды получили распространение в середине XIX ст. не только в Великобритании, но и в других государствах — инициаторах и непосредственных участниках крупнейших войн — Пруссии, Франции, ряде других стран тогдашней Европы. В частности, в Берлине в 1847 г. был основан общественный Союз свободной торговли, а в 1860 г. ряд положений указанной доктрины усилиями того же Р. Кобдена и французского теоретика свободной торговли Мишеля Шевалье нашел воплощение в статьях англо–французского торгового договора.

Начинают проявляться и первые проблески будущей идеи и политики евроатлантического содружества. В 1845 г. выдающийся американский борец против рабства и сторонник свободной торговли, интернационалист, друг и корреспондент Р. Кобдена Чарльз Замнер публикует книгу под названием «Подлинное величие наций», ставшую со временем классикой пацифистского движения. В ней Ч. Замнер решительно выступил против войны как средства решения международных споров. А в 1848 г. другой американский пацифист Элигу Баррит, секретарь Британского общества защиты мира Генри Ричард и английский квакер Джозеф Стурдж выдвинули идею проведения в Париже представительного международного конгресса друзей мира. В связи с революционными событиями, которые вскоре развернулись во французской столице, эта идея была реализована годом позже.

Парижский конгресс друзей мира стал вершиной пацифистского движения 1?й пол. XIX в. как базового стимула постепенного сближения европейцев. Его историческое значение заключается не столько в содержании и характере принятых резолюций (последние содержали уже ставшие традиционными к тому времени для подобных мероприятий осуждение гонки вооружений, войн, призывы к мирному посредничеству как средству урегулирования межгосударственных конфликтов и т. п.), сколько в представительском спектре его делегатов: почти 700 британских, 100 французских, 21 бельгийский, 20 американских и около 30 делегатов из других стран. Делегатами конгресса были тогдашний министр иностранных дел Франции Алексис де Токвиль и выдающийся политический деятель Революции 1848 г. Альфонс Ламартин. Председателем был избран Виктор Гюго; и именно в своем приветственном обращении к участникам указанного форума великий французский писатель выдвинул знаменитую идею создания «Соединенных Штатов Европы», которой суждено было оказать огромное влияние на общественное сознание и политическую жизнь Европы в дальнейшем.

В течение последующих четырех лет после Парижского конгресса состоялись еще четыре подобных форума: во Франкфурте (1850 г.), в Лондоне (1851 г.), Манчестере и Эдинбурге (1853 г.). Однако начало 50?х гг. ознаменовалось ростом милитаристских настроений и напряженности между европейскими государствами. Причиной этому стало извечное стремление к территориальной экспансии претендентов на диктаторский трон. Так, во Франции Луи Наполеон шаг за шагом шел к диктаторскому режиму, что привело, с одной стороны, к ссылке Виктора Гюго и репрессиям в отношении других деятелей пацифистского движения, а с другой — к усилению воинственных настроений в британском правительстве.

Конгрессы 1853 г. в Манчестере и Эдинбурге уже проходили под знаком подготовки к Крымской войне и в основном вынуждены были сосредоточиться на борьбе с усиливающейся предвоенной лихорадкой, которая стремительно распространялась в Великобритании. Идея европейского единства на время опять растворилась в военных приготовлениях. Вскоре вспыхнувшая Крымская война ознаменовала начало бурного и драматичного двадцатилетия многочисленных войн и вооруженных конфликтов, которые один за другим вспыхивали в разных регионах Европы и мира: в Китае, Индии, Мексике, в Соединенных Штатах.

И все-таки историческое значение этого периода движения за мир заключается в том, что наконец был создан действительно международный общественный орган, с мнением которого вынуждены были считаться могущественные европейские политики. Само пацифистское движение уже вовлекло в свои ряды немало людей с признанным авторитетом и влиянием. Причем идея всеобщего мира не была похоронена новой войной. Благодаря усилиям Дж. Брайта и Р. Кобдена в Парижский мирный договор 1856 г, который подвел итоги Крымской войны, было включено положение о приоритетности мирных средств урегулирования межгосударственных споров.

В условиях, когда в Великобритании много времени ушло на возрождение пацифистского движения, а американские пацифисты были распылены вспыхнувшей в США Гражданской войной, инициатива в борьбе за мир между народами впервые перешла к континентальной Европе, прежде всего к Франции и Швейцарии. Во Франции в период 1858–1867 гг. были основаны три новые организации борцов за мир, среди них знаменитая «Лига мира», созданная в 1867 г. соучредителем Межпарламентского союза французским парламентарием–либералом, одним из лидеров европейского пацифистского движения на протяжении последующего полстолетия Фредериком Пасси. Образно выражаясь, если и бродил Марксов призрак по Европе, то это был призрак мира, точнее, растущее стремление его обеспечения путем европейского единства и возрастания роли международных организаций в разработке и принятии решений в отношении различных участников международного содружества.

В том же году в Женеве Шарлем Лемоньером была основана «Международная лига мира и свободы». Она была не просто обществом пацифистов, а ставила перед собой значительно более масштабные задачи коренной перестройки европейского общества на принципах республиканской демократии, отделения церкви от государства, создания принципиально новой политической архитектуры континента, близкой к замыслам автора идеи «Соединенных Штатов Европы». Именно Ш. Лемоньер первым выдвинул идею создания «армии мира», то есть международных вооруженных сил по поддержанию мира, которые должны использоваться в качестве санкции против агрессоров и таким образом обеспечивать эффективное применение международного права. Эта идея впервые прозвучала во время международной Женевской конференции 1868 г., найдя свое прочное практическое воплощение в европейской политике уже после Второй мировой войны.

В июне 1889 г. в Париже состоялась первая конференция Межпарламентского союза — старейшей из ныне действующих структур межпарламентского сотрудничества. Из 96 делегатов конференции 94 представляли европейские страны, а главной задачей на первом этапе деятельности организации было содействие заключению международных договоров об арбитраже. С 1889 по 1914 гг. почти все из 18 конференций МПС состоялись в Европе, за исключением конференции 1904 г. в г. Сент–Луис (США). До Первой мировой войны филиалы союза уже действовали почти во всех странах Европы.

Огромное значение для осознания европейскими политическими кругами и общественностью принципиальной возможности мирного развития европейской цивилизации имели Гаагские конференции 1899 и 1907 гг., которые не только внесли исключительно важный вклад в «гуманизацию» законов ведения морской и наземной войны, но и существенным образом способствовали созданию действенного правового механизма международного арбитража, центральным элементом которого стал постоянный Международный суд в Гааге.

На рубеже XIX–XX вв. в Европе четко наметилась тенденция к концентрации организаций сторонников мира, их объединения в общенациональные и региональные движения за мир. Национальные движения (или федерации) в период 1901–1905 гг. создаются во Франции, Нидерландах, Великобритании. В Германии и Италии проходят национальные мирные конгрессы. В 1901 и 1904 гг. успешно организуются всескандинавские мирные конгрессы. В 1913 г. проходит национальный конгресс за мир в Бельгии. Между тем национальные конгрессы за мир, начиная с 1907 г., регулярно проводятся в США, а на мировом уровне после 1900 г., наряду с конференциями Межпарламентского союза, ежегодно проводятся всемирные конгрессы за мир.

Логическим результатом этого многогранного процесса европейская либеральная общественность видела создание постоянно действующей международной лиги (или конгресса) межгосударственного характера с полномочиями юридически обязывающего государства — участника арбитража, с органами правительственного и парламентского представительства для обеспечения многостороннего политического, экономического, гуманитарного сотрудничества на европейском и мировом уровнях.

Однако такие планы и надежды разделялись меньшинством тогдашних политиков Европы. Презумпция абсолютной неприкосновенности национального суверенитета оставалась на то время основой любой международной системы, в которой принимали участие великие европейские державы. Европу ожидал трагический опыт двух мировых войн, чтоб наконец европейское демократическое сообщество осознало императив делегирования части национальных суверенитетов наднациональным органам европейской интеграции, обеспечивающим мир, стабильное развитие и благосостояние государств–участников на принципах демократии, верховенства права, уважения гражданских, социальных и культурных прав и свобод человека.

<<< Назад
Вперед >>>
Похожие страницы

Генерация: 1.778. Запросов К БД/Cache: 3 / 1
Вверх Вниз