Книга: Церебральный сортинг

1. СВОБОДА МОЗГА

<<< Назад
Вперед >>>

1. СВОБОДА МОЗГА

Некоторое время назад ленивый мозговой нож автора наткнулся на идею, которая давно и вяло копошилась в умах философов. Её суть сводится к тому, что наиболее значимым событием в становлении человечества стало освобождение мозга от тела. Гениальное теологическое изобретение невидимой, бесплотной и вечной души стало величайшим шагом в нашей истории. Этот изящный плод умозрения необходимо поставить в один ряд с идеалистическими идеями гоминидной самоорганизации Заратустры и созданием небиологических способов хранения информации в виде книг и двоичного кода.

Ничего более понятного, приятного, личного, ценного и недоступного, чем душа, пока придумать не удалось. Каждый обитатель планеты, верящий в существование души, твёрдо уверен, что это самое лучшее, чем он обладает. Бренное и неказистое тело с лишними килограммами, болезнями, выпавшими или не там растущими волосами не вызывает восторга. Тем более что дурные наклонности и вечно неправильный образ жизни гарантируют страдания и невесёлые мысли о насилии над праведной душой. Эфемерную душу все народы наделяют самыми драгоценными качествами. Она — воплощение мечты о вечной жизни, абсолютной справедливости и свободы от завлекательных скотских удовольствий. Душа не ест, не пьёт, не задирает юбки и не таскает ефимки из соседских карманов. Она, как личное и скрытое воплощение бескорыстного добра и порядочности, должна тайно уравновешивать сомнительную реальность.

Введение в гоминидную жизнь такого ценного понятия, как душа, отметило два реальных события в эволюционных преобразованиях мозга. С одной стороны, развитие достигло уровня, при котором стал возможен хотя бы кратковременный баланс между подсознанием, или лимбической системой, и рассудочной деятельностью коры больших полушарий. Интуитивное ощущение своей принадлежности к животному миру потребовало создания хотя бы умозрительного барьера вокруг человечества. Драгоценная и невидимая душа — идеальный и неопровержимый признак собственной исключительности. Эти вопросы отчасти были рассмотрены в предыдущих публикациях, посвящённых двойственности сознания (Савельев, 2015б, 2016).

С другой стороны, появление представления о душе отразило важнейшее событие, связанное с независимой эволюцией нервной системы. Как известно из теологических работ, души живут вечно и по собственным законам. Эти законы никакого отношения к бренным телам не имеют и только косвенно могут повлиять на соматические драмы повседневной жизни.

Сам факт такого разделения души и мерзкой оскотинившейся тушки очень примечателен. Он показывает, что наши предшественники тонко ощущали как двойственность сознания, так и независимый параллелизм эволюционных процессов становления мозга и тела. Этими историями борьбы духа с желудком и половыми органами полна изящная литература, а яркие образы душевных страданий и искушений легче и приятнее проникают в ленивый мозг. Однако в реальном мире всё намного приземлённее и проще, чем хотелось бы праздным фантазёрам. Попробуем понять события, приведшие к появлению представления о душе, как следствие автономизации церебральной эволюции.

В рамках теории эволюции является общепризнанным фактом то, что любой вид постепенно изменяется со временем. Преобразования организма происходят в результате коррелятивных изменений органов, повышающих приспособительные возможности животного. Критерием эволюционного успеха любого вида является численность размножающихся потомков. Если их много, то в данный момент времени искомый биологический успех достигнут. Если их меньше, чем родителей, то наступает вымирание или эволюционный проигрыш. В соответствии с этим примитивным критерием все животные и растения уничтожают друг друга в борьбе за ресурсы репродуктивной экспансии.

Вполне понятно, что в рамках этих моделей эволюция нервной системы как одного из органов целостного организма ничем уникальным не отличается. На неё действуют общие принципы изменчивости и адаптивного отбора — те же, что и для лёгких, печени, почек, кишечника и других внутренних органов. Нервная система отягощена только более медленной структурной перестройкой и консервативностью однажды возникших центров. Для мозга безразлично, как использовать уже существующие нейральные комплексы. При редкой смене функций архаичные центры мозга включаются в обслуживание уже существующих сетей без редукции или структурной перестройки. Консервативность нервной системы базируется на универсальности её компонентов и способности к пожизненной адаптации. Она получает, хранит и перерабатывает информацию внешнего мира, реализует программы инстинктивногормональной регуляции поведения и интегрирует работу всех систем организма. Эта особенность морфофункциональных изменений центральной нервной системы хорошо известна, как и последовательность эволюционных изменений существ, обладающих нервной системой. В самом общем виде и кратком изложении она выглядит следующим образом.

Если условия обитания начинают меняться, то первым значимым событием можно назвать адаптивную смену поведения животного. У каждого владельца нервной системы есть небольшая возможность приспособить видовой набор инстинктивно-гормональных алгоритмов поведения к изменяющимся условиям. Если этого неврологического ресурса достаточно, то никаких видимых трансформаций, кроме поведенческих, мы не обнаружим. При более радикальном изменении окружающей среды адаптация поведения не справится с проблемой выживания и на эволюционную арену выходят соматические перемены. В этом случае накопление значимых для отбора перестроек скелета, мускулатуры, внутренних органов и метаболизма меняет внешность выживших животных. Соматические изменения накапливаются десятками поколений, что зависит от жёсткости отбора и масштабов изменчивости эволюционирующего признака. Специализация мозга в такой ситуации всегда вторична и продиктована новыми соматическими возможностями организма.

По этому незатейливому алгоритму осуществляется вялотекущая эволюция организмов на этой планете. В предложенной последовательности событий изменения мозга становятся неотъемлемым этапом совершенствования конкретного вида. Он всегда эволюционирует как сцепленная система контроля и управления новыми соматическими адаптациями организма. Никакой особой автономией мозг не обладает, а его структура полностью отражает эволюцию конкретного организма.

Процесс совершенствования способов уничтожения друг друга и выработки общих и частных приспособлений для получения пищевых и репродуктивных преимуществ легко понятен на простейшем примере. Если в позднем эоцене появляется один из древнейших представителей отряда хоботных (Moer/therium), то вместе с увеличением подвижного носа формируются специальная система кровообращения и особый нервный аппарат. Уже к моменту становления африканских Gomphotherium, а затем и крупного миоценового Stegodon в головном мозге предков слонов полностью сложилась система управления хоботом. Огромные сенсомоторные поля в коре мозга этих гигантов возникли как специализированные центры обслуживания около 100 тыс. мелких мышц и механорецепторов хобота. На всю эту историю с увеличением размеров тела и появлением длинного вертлявого носа понадобилось около 45 млн лет неспешных адаптивных изменений.

Из примера понятно, что столь неторопливый и славный путь накопления полезнейших изменений для объяснения метаморфозов человека не пригоден. Наши предки в 10 раз быстрее сформировали парные манипуляторы и гигантский затейливый мозг с обилием сомнительных свойств и возможностей. Это очевидное различие в скорости изменений сравниваемых органов предполагает существование иного варианта эволюционного развития.

Представим себе иной сценарий последовательности событий, немного изменив начальные параметры. Допустим, условия обитания некоего вида изменились, что потребовало адаптивной перестройки организма. При этом в нашем умозрительном эксперименте исходная изменчивость головного мозга равна соматической или больше неё. В такой ситуации амплитуда поведенческих изменений будет намного шире, чем при невысокой индивидуальной вариабельности головного мозга. Это значит, что быстрые компенсаторные изменения поведения смогут возместить глубокие экологические перестройки, неожиданную смену источников пищи или направления миграций. Если изменчивости нервной системы оказывается достаточно для решения возникших проблем, то соматические изменения откладываются до новых катаклизмов окружающей среды. Не исключено, что по этому пути происходили наиболее значимые перестройки нервной системы, положившие начало формированию крупных систематических таксонов позвоночных.

Попробуем применить этот подход к человеку как наиболее выраженному модельному виду церебральной эволюции. Существует описанный ранее парадокс несоответствия организации головного мозга и тела человека (Савельев, 201 б). Между этими частями нашего организма существуют очень важные различия, обусловленные масштабами изменчивости.

Головной мозг современного человека может обладать массой от 800-900 до 2300 г, что считается нормальным (Савельев, 2005а). Изменчивость современных человекообразных обезьян немного меньше, но в целом соответствует полиморфизму австралопитеков (Савельев, 2015а). Масштабы изменчивости современного мозга вполне соответствуют вариабельности роста, который может составлять в норме от 100 до 250 см. Примерно та же изменчивость размеров и массы обнаружена при количественной оценке внутренних органов человека. Следовательно, наша внутривидовая вариабельность, касающаяся как размеров тела, так и внутренних органов, в норме составляет около 250%.

В патологических ситуациях различия могут быть несколько больше, особенно по массе тела. Однако случаи аномальных изменений отдельных органов обычно уникальны и для эволюции популяций особого значения не имеют. Нормальные масштабы изменчивости тела человека весьма значительны, но особого удивления не вызывают.

Самое важное, что независимо от соматических различий люди могут иметь плодовитое потомство. Исключение составляют несколько архаичных племён, обитающих в Африке и Южной Америке. Представители бушменов и огнеземельцев отлично размножаются внутри своих групп, но не могут успешно предаваться этим занятиям с европейскими или азиатскими путешественниками. Под успехом надо понимать не сексуальные удовольствия, которые вполне достижимы, а его плоды. Потомки не получаются вовсе или обладают патологиями, несовместимыми с жизнью. Во всех остальных случаях мы довольно легко преодолеваем этнические предубеждения и увеличиваем масштабы метисации населения планеты.

Огромное количество метисов с самыми экзотическими сочетаниями геномов населяют Новый Свет и европейские страны. Необходимо отметить, что и в этом случае наиболее отдалённые скрещивания получаются далеко не всегда и часто завершаются появлением патологичных потомков. В конечном счёте эти затруднения преодолеваются как учащением попыток, так и упорством экспериментаторов. Для нас важно отсутствие биологических ограничений в изготовлении детей у отцов и матерей из самых разных расовых групп. Эти естественные последствия метисации показывают, что мы — соматически единый вид, который может легко преодолевать существующие индивидуальные различия.

Совершенно иная картина вырисовывается при более детальном изучении изменчивости мозга. Неприятности начинаются с поверхности полушарий. Они обладают рисунком борозд и извилин, более уникальным, чем отпечатки пальцев. Чудесный дизайн поверхности мозга остаётся недооценённым, хотя мог бы использоваться для идентификации граждан. Персональная красота борозд и извилин представляет собой только эстетическую сторону индивидуальности мозга. Внутри него скрыты невероятные качественные и количественные особенности строения. Максимальные доказанные на аутопсийном материале индивидуальные различия полей и подполей коры полушарий составляют 4131% , а подкорковых структур — 369% . Более того, подполя лобной и теменной долей могут присутствовать у одного человека и отсутствовать у другого. Эти различия по неврологическим критериям намного превышают известную видовую изменчивость (Савельев, 2015б).

Если бы наше тело было столь же изменчиво, как мозг, то на его фоне чудовища из сочинений фантастов выглядели бы как детский сад ангелочков. К людям пришлось бы причислить существ с несколькими руками или ногами, многоглазых и многоухих либо совсем без конечностей или сенсорных органов. При этом какой-либо одноногий и шестиглазый трёхчлен мог бы быть ростом около 65-70 метров. Сексуальную пару такому красавцу могла бы составить полутораметровая слепая двуногая и двуротая красотка с тремя парами волосатых молочных желёз. Если бы эти люди смогли догадаться, что принадлежат к одному виду, то легко представить их нежные чувства, взаимопонимание и гармоничную семейную жизнь.

К счастью, мы не видим этих различий в строении нервной системы и пытаемся создать семейные или рабочие отношения между описанными выше существами. Эти выдуманные чудовища отражают многообразие нашего собственного мозга в его индивидуальном воплощении. По сути дела, человеческие внутривидовые отношения выглядят как запутанный клубок ниток, где внешние различия неважны, а скрытые — делают нас разными видами. В повседневной жизни мы ориентируемся только на видимые различия, а до внутренних причин будущих конфликтов нам никакого дела нет.

Парадоксально глубокие индивидуальные различия мозга и сохранность способности к крайне отдалённой метисации подталкивают нас к вопросу о странностях происхождения гоминид. Существует большое подозрение, что эволюция мозга человека шла независимо от его тела. Она отличалась как темпом изменений, так и механизмами отбора. До появления австралопитеков мозг приматов выполнял функции центра формирования инстинктивно-адаптивного поведения и согласованного управления телом. Всё было чудесно и эволюционно сбалансировано, как у современных млекопитающих. Эта гармония поддерживалась в райский период эволюции, когда единственной заботой наших предков была половая конкуренция. Именно в то благостное время переизбытка пищи возникли основы вариабельности структурной организации головного мозга. В раю легко выживали потомки приматов с любыми отклонениями развития, которые не мешали есть и размножаться.

Изменчивость мозга уже тогда могла стать мишенью для направленного отбора. Изобретательная половая конкуренция и умелое домогательство половозрелых самок стимулировали процветание наиболее оригинальных особенностей поведения, что поддерживало или даже провоцировало церебральный полиморфизм. При значимой половой конкуренции необходимость переноса генома в следующее поколение повысила ценность сексуально-романтического творчества и новаторства. Следы этих событий можно наблюдать и сегодня, когда любая необычность и оригинальность неизбежно увеличивает вероятность плодотворных репродуктивных контактов.

К моменту окончания райской эпохи будущие люди оставались животными, но предпосылки для независимого развития мозга и тела уже возникли. Автономизация эволюции нервной системы архаичных гоминид изменила сущность механизмов отбора в становлении разумного человечества. Это событие произошло скрыто и незаметно даже для участников процесса 4, 5 млн лет назад. Не стоит понимать буквально, что несчастный и угнетаемый мозг с боем вырвался из бренной соматической оболочки и гордо воспарил над разогретой сковородкой эволюции. Образ столь эффектного побега отражает суть и масштабы произошедшего события, но бесконечно далёк от реальности.

Реконструировать катастрофы далёкого прошлого можно только с большими оговорками, поскольку нежный и жирноватый мозг плохо сохраняется в археологической летописи. Приходится опираться на скромные слепки внутренних поверхностей черепов наших далёких предков и на следы прошлых структурных адаптаций мозга современного человека. Некоторую помощь в понимании сути событий может оказать сравнение скоростей адаптивных изменений мозга приматов и других обитателей планеты. Основываясь на перечисленных фактах, парадоксальной организации и функциях мозга, попробуем восстановить природу автономизации эволюции этой свободолюбивой части тела.

Для становления независимых механизмов отбора головного мозга приматов должно было одновременно создаться несколько условий. Во-первых, необходимо появление индивидуальных поведенческих особенностей, сцепленных с размерами и организацией локальных участков мозга. Во-вторых, различия в поведении отдельных людей должны быть крайне значимы для выживания и размножения. Только в этом случае можно ожидать прямого действия отбора на мозг и ускорения темпов его независимой эволюции. По-видимому, это произошло в период окончания райского периода становления человечества и перехода к социально зависимой борьбе за существование. В эпоху поздних австралопитеков сложились все необходимые условия для начала относительно независимого отбора мозга по наиболее востребованным свойствам (Савельев, 2016).

Своеобразная эволюционная независимость отбора головного мозга от совершенствования соматической оболочки началась с повышения значимости социальных отношений. Для выживания неродственных групп стали важны конформистские взаимодействия между отдельными особями, а не стандартная животная конкуренция. Базовая вариабельность головного мозга уже была сформирована разнузданной сексуальной конкуренцией в эпоху райского переизбытка пищи. При любых изменениях внешней среды найти подходящую адаптивную конструкцию нервной системы было несложно. Вместе с тем для коллективного выживания важны согласованные действия по снижению внутривидовой агрессии. Эти признаки стали входным билетом наших предков в игольное ушко выживания.

Ключевым событием стало описанное ранее развитие тормозных лобных долей мозга, позволявших неродственным особям обмениваться пищей (Савельев, 2016). Важнейшим следствием функционального становления лобных долей мозга и вынужденного обмена пищей можно считать появление социальных инстинктов с внегеномным наследованием. Столь сложные формы поведения в сочетании с внегеномным наследованием могли передаваться только особям с выраженной структурной предрасположенностью мозга. Скорость отбора в этот период времени была столь высока, что объём мозга быстро увеличился более чем на треть (Савельев, 201 5a). Австралопитек мог быть с каким угодно телом, но соблюдение социальных правил и отношений стало гарантией выживания. В противном случае все проблемы приходилось решать в одиночку, что предполагало переход в разряд добычи для дружественных каннибалов из числа ближайших родственников. По этой причине только обладатели больших тормозных центров имели возможность демонстрировать достаточные для выживания в сообществе особенности поведения. Иначе говоря, по окончании райского периода сложились условия для отбора австралопитеков по способности вести общественный образ жизни. Поддержание социальных отношений гарантирует выживание, поскольку истребление обладателей архаичных конструкций мозга было приятным и очень эффективным.

Следует отметить, что вынужденный обмен пищей с неродственными особями стал основой для будущей экономики гоминид. В самых архаичных социальных системах дикарей всего мира существуют формы обмена подарками, которые стали заменять пищу. Дарение ценных предметов постепенно ритуализировалось и усложнялось различными условиями. Так, самые известные следы этих явлений можно найти в традициях скандинавов, которые обязаны возмещать друг другу подарки. Маори очень следят за «духами отданной вещи» и стараются соблюдать баланс этого престижного обмена. Тщательно исследован в первобытных сообществах феномен праздника с подарками «потлач», который сохранился в цивилизованном мире и стал необходим для поддержания социального статуса участников обмена (Мосс, 1996, 2000).

Аналогичные наблюдения были сделаны Б. Малиновским при изучении меланезийцев Тробианских островов (Малиновский, 2004, 2005). Он показал, что среди аборигенов существует обычай «кула», который состоит в обмене предметами, не имеющими никакого практического употребления. При этом кажущееся бессмысленным занятие ещё усложнено внутренними правилами. Так, обмен «кула» имеет тонкие особенности, которые обозначают собственными именами «ваигу'а». Эти способы обмена ненужными предметами имеют исключительно социальный смысл, нужны для поддержания отношений и сохранения структуры сообщества.

Присмотревшись к любым современным отношениям, легко увидеть множество следов такого же неосознанного обмена предметами. Почти у всех народов существует обязанность как принимать, так и вручать подарки. Иногда обмен получает экономическое наполнение, как плата за невесту или приданое, а иногда полностью бессмыслен. Последний вариант встречается у обитателей островов Самоа, где на свадьбах женское имущество меняется на мужское (Мосс, 2000).

Словесным вариантом славянского дара является речь чужака, пришедшего в дом, которая содержит пожелание добра и долгих лет его обитателям. Это действие рассматривается как «благопожелание», которое завершается обрядом материального вознаграждения со стороны утешенного хозяина. Для этого годятся застолье, еда в дорогу или деньги, что обеспечивало хозяйственное и семейное благополучие дома (Агапкина, Виноградова, 1995).

Совершенно ясно, что в большинстве случаев неэкономического обмена рекапитулируется самый древний признак появления безопасного дележа пищи между неродственными особями. Лобные области с тормозными функциями не только позволили нам поддерживать социальные отношения, но и запустили механизм меновой торговли. Раздаривая на работе абсолютно ненужные магнитики на холодильник или другую мелкую пакость, мы отдаём виртуальную дань далёкому прошлому эпохи появления человечества.

Собственно говоря, М. Мосс, анализируя ритуальные обмены, обнаруженные в архаичных сообществах, сформулировал идею возникновения торговли и экономических отношений (Мосс, 1996, 2000). Эта здравая идея имеет очевидный материальный неврологический субстрат, который кроется в нашей успешной попытке использования тормозных функций лобных областей для поддержания социальных отношений.

С началом бескомпромиссного отбора особей, способных сдерживать свои инстинктивные формы поведения, стартовала автономная эволюция мозга. Процесс автономизации действия искусственного отбора на формирование мозга можно назвать его эволюционным освобождением. Впервые в истории мозг стал не просто органом для управления телом и местом хранения инстинктивно-гормональных программ поведения, а самостоятельным объектом эволюции. Следовательно, появление тормозных функций лобных областей только отмечает начало искусственной культивации мозга, а не её конец, как наивно считают теоретики антропологии (Клейн, 2014). По их необъяснимому, но глубокому убеждению, «за последние 40 и даже 100 тыс. лет человек фенотипически и генетически не изменился» (Клейн, 2014). По-видимому, эти исследователи ещё не знают о появлении расовых, анатомических и генетических различий, хотя явно знакомы с нравами примитивных этносов и племён. Однако их не в чем винить, поскольку скрытая под черепом, но бурная эволюция нашего мозга пока очень плохо изучена.

Необходимо пояснить, что до появления сдерживающих функций у лобных областей действие отбора всегда было направлено на весь организм животного. Если зрение становилось критичным для выживания, то для реализации его новых аналитических свойств были необходимы быстрые лапы, острые когти и т. д. Организм менялся в рамках коррелятивных отношений, описанных ещё Кювье. Появление тормозных лобных областей и социальной жизни австралопитеков привело к тому, что отбору подвергались только мозг и, как следствие, повседневное поведение человека. Иначе говоря, для того чтобы успешно существовать в сообществе, надо было изменять только поведение, а не кости и мускулатуру. Мозг стал эволюционировать как центр поведенческого управления довольно консервативным телом.

В заметках зловредного Эльфовия вопрос автономной эволюции мозга и тела занимал немного места.

«По-видимому, причиной быстрого прогресса двуногих негодяев стала относительно недавняя автономизация отбора головного мозга. Необычность парцельной эволюции мозга и тела повлекла за собой длинную цепочку событий, закончившуюся появлением человека. Найденные мной анатомические признаки людей только маркируют уже состоявшиеся последствия этих событий. К результатам автономизации эволюции мозга следует отнести их ранние навыки добывания огня, термической обработки пищи, речь, орудийную деятельность, абстрактное мышление и письменность.

Все перечисленные выше признаки человеческой уникальности и обособленности от биологического мира являются отсроченными последствиями независимого отбора головного мозга по специфическим особенностям поведения. Это наиболее опасная тенденция в эволюции псевдоразумных существ. При внешнем сходстве скрытые индивидуальные различия мозга настолько колоссальны, что могут представлять общегалактическую опасность. Особенно следует подчеркнуть, что индивидуальная изменчивость усиливается наличием полового диморфизма в сочетании со специализацией мозга. Мозг мужчин и женщин у аборигенов различается как строением, так и функциональными целями. Этот феномен стимулирует церебральное многообразие, которое становится непредсказуемым. Мы, в нашей продвинутой культуре гермафродитизма, не можем себе вообразить последствий такой сексуальной вакханалии, даже при самом порнографическом перекрёстном оплодотворении. Это говорит о том, что скорость эволюционных изменений этих существ крайне велика, а появление галактических интеллектуальных монстров вполне вероятно».

Важнейшим наблюдением чертовидного мерзавца стало выявление несоответствия видимого соматического состояния особи и её церебральной активности. Потомство одной и той же пары людей может быть очень похоже друг на друга и на своих родителей. Однако внешнее сходство будет говорить только о кровной соматической близости, которая наследуется по общебиологическим законам. Невидимый мозг к этому внешнему сходству никакого отношения не имеет. Мозг братьев и сестёр может существенно различаться как по размерам, так и по морфофункциональной конструкции. Индивидуальная изменчивость столь высока, что вполне вероятна ситуация, когда каждый член семьи принципиально отличается по строению мозга от любого ближайшего родственника. Эти различия постоянно проявляются в несходстве характеров и семейных конфликтах. При этом внешнее сходство может быть почти абсолютным.

Следует отметить, что зачатки таких различий есть и у животных, у которых их называют особенностями характера. Наглядным примером могут служить многочисленные потомки лошадей, коров, коз, собак и кошек разных пород. Любители содержания этих домашних животных прекрасно знают, что полностью схожих особей нет даже в одном помёте. Индивидуальный характер поведения служит внешним проявлением уникальной конструкции каждого мозга, что подтверждает полиморфизм строения нервной системы. Однако, в отличие от людей, породные линии домашних животных в большей или меньшей степени наследуют свойства, выведенные в результате направленной селекции. Борзые собаки отлично преследуют дичь, спаниели её вынюхивают, а таксы сражаются в норах. Собаки каждой породы соматически очень похожи на своих родителей, а их экстерьерные качества часто ассоциируют и с рабочими навыками. Обычно это соответствует истине, поскольку специализированные свойства мозга передаются по наследству и сцеплены с внешними признаками породы. Крайне важно, что независимо от масштабов индивидуальной изменчивости породные отличия сохраняются и наследуются.

У человека всё наоборот. Внешние признаки принадлежности к семейной, этнической и расовой группе прекрасно сохраняются, а поведенческие свойства зависят от индивидуальных особенностей мозга. Именно по этой причине в самых разных социальных и этнических группах появляются таланты и гении. Их возникновение — лишь статистический процесс случайного перебора вариантов. Следовательно, автономизация эволюции мозга стала инструментом развития человечества, который работал скрытно, под внешне схожими телами наивных гоминид.

Стоит напомнить, что тайная и автономная эволюция мозга шла с необычайным ускорением. Это означает быстрое появление и развитие эффективных механизмов отбора. Они были лучше традиционной эволюции, которая закончилась в тот момент, когда в сообществе архаичных приматов сложились первые признаки социальных отношений. Вполне понятно, что это произошло не мгновенно, а в результате многократных попыток создания как родственных, так и неродственных объединений наших предков. Сформировав большие популяции, предприимчивые гоминиды мгновенно занялись «честным» дележом пищи и распределением простейших условий выживания «по справедливости», что предусматривает насилие и искусственный отбор. Эти явления можно в деталях наблюдать в деревнях, устроенных по родоплеменным принципам, и в изолированных племенах Азии, Африки и Латинской Америки.

Именно искусственный отбор стал двигателем церебральной эволюции, наградившей нас столь волнующим мозгом.

Возникает вполне естественный вопрос о природе происхождения социальных взаимодействий и их предшественниках. На сегодняшний день существует формально непротиворечивое понимание механизмов начала автономной эволюции мозга. По-видимому, после окончания райского периода эволюции проблемы добывания пищи, безопасной миграции и размножения стали естественной причиной объединения наших предков. С этого момента на мозг стали действовать новые механизмы искусственного отбора, которые работают и в настоящее время.


<<< Назад
Вперед >>>

Генерация: 0.856. Запросов К БД/Cache: 3 / 1
Вверх Вниз