Книга: Достаточно ли мы умны, чтобы судить об уме животных?

Умный Ганс наоборот

<<< Назад
Вперед >>>

Умный Ганс наоборот

Почему мы первоначально пришли к неправильному заключению относительно способностей животных понимать состояние окружающих и такое случалось часто, как раньше, так и теперь? Утверждалось, в частности, что приматы не заботятся о благополучии своих собратьев, не способны к подражанию и не понимают, что такое гравитация. Представьте себе это последнее качество у животных, которые не умеют летать и путешествуют при этом высоко над землей! В своей работе я сталкивался с неприятием того, что приматы мирятся после ссоры и утешают своих расстроенных соплеменников. Или по меньшей мере все это ненастоящее – «ложное подражание» или «ложное утешение», что немедленно вызывает споры, каким образом отличить настоящее проявление чувств от ложного. Временами всеобъемлющее отрицание выводит меня из равновесия. Например, вся литература, где с восторгом и подробно описано, каких именно мыслительных способностей лишены те или иные виды, вместо того, чтобы обратить внимание на те, которые у них в действительности имеются{199}. Это все равно что слушать консультанта по вопросам карьеры, который постоянно твердит, что вы слишком глупы для того или для другого. Какое пренебрежительное отношение!

Основная проблема состоит в том, что все эти возражения очень сложно опровергнуть. Когда кто-то утверждает, что другие виды лишены той или иной способности и что, следовательно, эта способность недавно появилась у наших предков, то как доказать шаткость такой позиции? Тут ведь бессмысленно пересматривать данные. Все, что мы можем заключить с некоторой степенью определенности, – что мы не смогли обнаружить данную способность у изученных нами видов. Мы не можем продвинуться дальше этого утверждения и сделать вывод, что такая способность отсутствует. Тем не менее каждый раз, когда противопоставляются способности человека и животных, стремление обнаружить качества, которые делают нас особенными, перевешивает все разумные доводы.

Даже в отношении лохнесского чудовища или снежного человека никто не станет утверждать, что располагает доказательствами, что их не существует, хотя это соответствует ожиданиям большинства из нас. И почему правительства разных стран продолжают тратить миллиарды долларов на поиск внеземных цивилизаций, в то время как нет ни малейших оснований для этих исследований? Не пора ли раз и навсегда признать, что этих цивилизаций просто не существует? Но этот вывод никогда не будет сделан. Поэтому удивительно, что уважаемые психологи пренебрегают предостережением поосторожнее обращаться с отсутствующими данными. Одна из причин такой позиции состоит в том, что психологи применяют один и тот же подход к детям и человекообразным обезьянам и получают прямо противоположные результаты. Испробовав множество тестов на познавательные способности и не получив ни одного свидетельства в пользу обезьян, они приходят к выводу об исключительности человека. А иначе почему обезьяны не достигают бо?льших успехов? Чтобы обнаружить ошибку в этой логике, нам следует вернуться к Умному Гансу – лошади, умеющей считать. Но вместо того, чтобы с помощью Ганса показать, почему иногда приукрашиваются способности животных, на этот раз мы постараемся понять, почему преувеличиваются возможности человека.

Результаты сравнения детей и человекообразных обезьян сами по себе предлагают ответ. Тесты на запоминание, причинно-следственную связь и применение орудий человекообразные обезьяны выполняют примерно на том же уровне, что и дети в возрасте двух с половиной лет. Но когда проверяются социальные навыки, такие как обучение или выполнение указаний, обезьяны далеко отстают от детей{200}. Дело в том, что решение социальных задач требует общения с экспериментатором. Можно предположить, что в этом и состоит главная проблема. В типичном эксперименте обезьяне приходится иметь дело с едва знакомым человеком в белом халате. Поскольку считается, что экспериментатор должен быть беспристрастным, он не разговаривает с обезьяной, не гладит ее и т. п. Это не позволяет обезьяне почувствовать себя свободно и наладить отношения с экспериментатором. Детей, наоборот, поощряют к общению. Более того, дети, в отличие от обезьян, имеют дело с представителем своего вида, что помогает им еще больше. Тем не менее ученые, занимающиеся сравнением детей и человекообразных обезьян, настаивают, что работают с ними в совершенно одинаковых условиях. Необъективность, изначально присущую этим опытам, становится все труднее отрицать, особенно потому, что мы многое узнали о человекообразных обезьянах. Недавние исследования движения глаз, отслеживающие точное направление взгляда, обнаружили особое отношение обезьян к представителям своего вида. Обезьяны гораздо внимательнее следят за взглядом своих собратьев, чем людей{201}. Этого вполне достаточно, чтобы объяснить, почему человекообразные обезьяны плохо справляются с социальными тестами, которые им предлагают представители другого вида.

Существует всего дюжина институтов, занимающихся познавательными способностями человекообразных обезьян, и я посетил большинство из них. Я видел, что в одних исследовательских центрах экспериментатор практически не общается со своими подопечными, а в других, наоборот, вступает с ними в тесный контакт. Последнее, не подвергая себя при этом опасности, может делать человек, вырастивший обезьян или по крайней мере знающий их с раннего возраста. Поскольку человекообразные обезьяны значительно сильнее нас и известно, что они убивали людей, живой контакт с ними не каждому по плечу. Другая крайность вытекает из традиционного подхода к животным в психологии: крысу или голубя несут в лабораторию, избегая с ними малейшего контакта. В этом случае идеальным следует считать несуществующего экспериментатора, то есть избегающего каких-либо личных взаимоотношений с животным. В некоторых институтах обезьян приводят в лабораторию на несколько минут, чтобы выполнить задание, а затем уводят без какого-либо шутливого или дружеского контакта, как на военной службе. Представьте, как бы вели себя дети, если бы с ними обращались подобным образом?

В нашем центре в Атланте мы стараемся обращаться с шимпанзе так, как они привыкли это делать между собой, поэтому наши обезьяны больше ориентированы на себе подобных, чем на людей. Мы говорим, что они «шимпи» по сравнению с обезьянами, имеющими меньший опыт общения с собратьями или воспитанными людьми. Мы не разделяем с ними общую территорию, но зато всегда общаемся через ограду и обязательно играем с ними или расчесываем им шерсть перед тем, как перейти к тестам. Мы разговариваем с ними и угощаем сладостями, чтобы они успокоились, и в целом стараемся создать умиротворенную обстановку. Мы стремимся к тому, чтобы шимпанзе воспринимали тесты как игру, а не как работу, и никогда не заставляем их делать что-то по принуждению. Если они не в духе из-за событий в их группе или какой-нибудь шимпанзе стучит в дверь и ухает во всю силу легких, мы ждем, пока все не успокоятся, или переносим тест на другое время. Нет никакого смысла исследовать обезьян, которые к этому не готовы. Если не соблюдать все эти условия, обезьяны могут вести себя так, будто не понимают сути задания, тогда как реальной причиной служит их беспокойство и рассеянность. Множество отрицательных результатов исследований объясняется этой причиной.

Методологическая часть опубликованных статей редко позволяет заглянуть на кухню исследовательской работы, хотя мне она кажется очень важной. Мой собственный подход состоит в том, чтобы быть настойчивым и дружелюбным. Настойчивым в том смысле, чтобы не давать обезьянам странных непродуманных заданий, но и не позволять им садиться себе на голову, только играя и получая бесплатные конфеты. Нужно быть также дружелюбным, не проявляя раздражения, не прибегая к наказаниям и не пытаясь доминировать. Последнее случается довольно часто и оказывается непродуктивным с такими умными животными. Для чего следовать указаниям экспериментатора, если он воспринимается как соперник? Это еще одна предположительная причина экспериментальных неудач.

Мои сотрудники обычно обхаживают, подкупают и хвалят своих подопечных. Иногда я чувствую себя инструктором по мотивации. Так, однажды Пиони, одна из наших старших самок шимпанзе, пренебрегла заданием, которое мы для нее подготовили. Двадцать минут она лежала в углу. Я сидел рядом с ней и уговаривал ее спокойным голосом, что не могу ждать целый день и было бы замечательно, если бы она продолжила выполнять задание. Она медленно поднялась, глядя на меня, и отправилась в соседнюю комнату, где засела за задачу. Разумеется, как обсуждалось в предыдущей главе в связи с Робертом Йерксом, вряд ли Пиони поняла в точности, что я ей сказал. Но она восприняла интонацию моего голоса и знала, что от нее требуется.

Какими бы хорошими ни были наши отношения с человекообразными обезьянами, но идея, что мы можем исследовать их так же, как исследуем детей, – это заблуждение. С таким же успехом мы могли бы бросить в бассейн рыб и кошек, полагая, что обращаемся с ними одинаково. (В данном случае с рыбами сравниваются дети.) Тестируя детей, психолог улыбается, разговаривает с ними и подсказывает, куда глядеть и что делать. Слова «Посмотри на этого лягушонка!» сообщают ребенку больше, чем человекообразная обезьяна узнает за всю свою жизнь о зеленой пластиковой штуке в руке экспериментатора. Более того, дети обычно проходят тесты в присутствии родителей и часто сидят у них на коленях. Все это, включая экспериментатора, относящегося к их собственному виду, дает детям огромное преимущество перед обезьянами, сидящими за решеткой и не получающими словесных подсказок или поддержки родителей.

Действительно, психология развития старается ограничить влияние родителей и просит их не разговаривать с детьми и не указывать ни на что жестами. Родителям также могут выдать солнцезащитные очки или бейсбольную кепку, чтобы прикрыть глаза. Эти меры, однако, показывают существенную недооценку мотивации родителей, чтобы их ребенок добился успеха. Когда речь идет об их драгоценном потомстве, мало кого из родителей волнует объективная истина. Мы должны быть признательны Оскару Пфунгсту, который позаботился о гораздо более строгом контроле, изучая Умного Ганса. Так, Пфунгст выяснил, что широкополая шляпа хозяина очень помогала Гансу, потому что поля шляпы позволяют легче заметить движения головы. Как и хозяин Ганса громогласно отрицал, что подавал знаки лошади, даже когда это было доказано, так и родители могут быть совершенно честны, утверждая, что не дают подсказок детям. Но у взрослых имеется слишком много способов неумышленно руководить выбором детей, сидящих у них на коленях, например, с помощью незначительных движений тела, направления взгляда, приостановки дыхания, объятия, поглаживания и одобрения шепотом. Допускать родителей к тестам детей – значит совершать ошибку, которую мы избегаем, тестируя животных.

Американский приматолог Аллан Гарднер, первым научивший человекообразную обезьяну американскому языку глухонемых, изучил человеческие предубеждения, озаглавив свое исследование «Под руководством Пигмалиона» (Pigmalion Leading). Пигмалион, персонаж античной мифологии, был кипрским скульптором, который влюбился в созданную им женскую статую. Эта история служит метафорой ситуации, когда учителя завышают способности некоторых учеников, ожидая от них выдающихся достижений. Они впадают в зависимость от собственных ожиданий, которые должны послужить подтверждением их предвидения. Вспомните, как Чарли Мензель предполагал, что только человек, серьезно относящийся к человекообразным обезьянам, сумеет понять, какую информацию они хотят до него донести. К сожалению, человекообразные обезьяны редко сталкиваются с таким отношением. Дети, напротив, окружаются такой заботой, что волей-неволей стараются оправдать приписываемое им умственное превосходство{202}. Исследователи с самого начала восхищаются детьми и поощряют их, что позволяет им чувствовать себя как рыба в воде. При этом с человекообразными обезьянами часто обращаются как с лабораторными крысами: держат их на расстоянии, в темноте, лишая словесного ободрения.


Познавательные способности детей и человекообразных обезьян сравниваются, на первый взгляд, в одинаковых условиях. Однако детей не держат за решеткой, с ними разговаривают, и часто они сидят на коленях у своих родителей. Все это позволяет детям наладить отношения с экспериментатором и получать неумышленные подсказки от родителей. Важнейшее отличие в отношении человекообразных обезьян состоит в том, что они сталкиваются с представителем другого вида. Учитывая, насколько сравнение детей и человекообразных обезьян ставит последних в невыгодное положение, его нельзя считать убедительным

Нужно ли говорить, что, на мой взгляд, все сравнения детей с человекообразными обезьянами себя полностью дискредитировали{203}.

Вспомните, как человекообразные обезьяны должны были угадать, что люди знают, а что нет. Проблема была в том, что у обезьян, содержащихся в неволе, есть серьезные основания полагать, что мы знаем все. Представьте себе, что мой помощник звонит мне и сообщает, что Соко, альфа-самец, получил ранение в драке. Я отправляюсь на полевую станцию, подхожу к Соко и прошу повернуться спиной. Соко знаком со мной с тех пор, как был малышом, поэтому поворачивается и показывает глубокую рану на спине. Теперь попробуйте взглянуть на эту ситуацию с точки зрения Соко. Шимпанзе очень сообразительны и всегда пытаются разобраться в том, что происходит. Естественно, его удивляет, откуда я знаю о травме, – видимо, я всеведущий бог. Поэтому эксперименты с участием людей – последнее, что стоит делать, чтобы выяснить, понимают ли человекообразные обезьяны взаимосвязь между понятиями «увидеть» и «узнать». Ведь в данном случае мы исследуем, что думают обезьяны о человеческом уме. Неудивительно, что мы достигли относительных успехов, только когда обратились к экспериментам со спрятанной пищей.

Одна из областей познавательных исследований счастливо избежала видового барьера в изучении модели психического, так как она занималась животными, совершенно непохожими на нас. Речь идет о птицах семейства врановых, поэтому с самого начала было ясно, что люди для них – неподходящие партнеры. Так как настоящий наблюдатель животных никогда не дремлет, британский этолог Ники Клейтон совершила открытие во время обеда в Калифорнийском университете в Дейвисе. Сидя на открытой террасе, она заметила кустарниковых соек, которые таскали объедки со столов. Сойки улетали и не только прятали пищу, но и охраняли ее от воров – если другая сойка видела, где устроен тайник, пища исчезала. Клейтон заметила, что, когда соперники улетают, многие сойки возвращаются, чтобы перепрятать свои запасы. В последующем исследовании, проведенном совместно с Натаном Эмери в Кембридже, сойкам предоставлялась возможность прятать мучных червей под наблюдением других соек или в одиночестве. Оказалось, что сойки перепрятывают свои запасы лишь в том случае, если за ними наблюдают. Создавалось впечатление, что они понимают – пища будет в безопасности, только если другие птицы о ней не знают. Видимо, в соответствии с пословицей «Чтобы узнать вора, нужен вор» сойки полагали, что их криминальные привычки распространяются на всех соек{204}.


Кустарниковая сойка прячет мучного червя, в то время как за ней сквозь стекло наблюдает другая сойка. Как только сойка остается одна, она быстро перепрятывает свою добычу, будто понимая, что другая сойка слишком много знает

Вновь мы видим эксперимент, построенный по образцу опытов Мензеля. Еще отчетливее это проявляется в экспериментах на во?ронах. У австрийского зоолога Томаса Бугняра был ворон, самец низкого ранга. Этот ворон оказался специалистом по открыванию банок со сладостями, но часто вынужден был отдавать свой приз самцу высокого ранга. Ворон низкого ранга научился, однако, вводить в заблуждение своего соперника, с энтузиазмом открывая пустые банки и делая вид, что он из них ест. Когда доминантный ворон раскрыл обман, «он пришел в ярость и начал раскидывать все вокруг», сообщает исследователь. Бугняр выяснил также, что, когда вороны приближаются к спрятанной пище, они учитывают, что знают остальные вороны. Если их соперники обладают той же информацией, что и они, вороны спешат попасть к тайнику первыми. Но если другие вороны не в курсе, то они не торопятся{205}.

Так или иначе животные способны понимать внутреннее состояние окружающих – от определения того, что другим нужно, до осознания того, что другие думают. Несколько вопросов, однако, остаются открытыми, например, понимают ли животные, что у окружающих неверная информация. У людей эту способность исследовали с помощью так называемой задачи на понимание ложных убеждений. Но так как применение этого теста затрудняется отсутствием языка, подобных данных о животных недостаточно. Тем не менее, даже если какие-то неясности сохранятся, остается мало сомнений, что представление о модели психического состояния как уникальной способности человека должно быть переосмыслено в более детализированной и менее радикальной форме{206}. Люди, возможно, лучше понимают друг друга, но это отличие от животных не настолько ярко выражено, чтобы инопланетяне посчитали его главной причиной нашей исключительности.

Это заключение основано на убедительных данных множества экспериментов. Мне же хочется рассказать забавную историю, которая описывает то же явление, но с совершенно другой стороны. На нашей полевой станции благодаря теплому климату Джорджии приматы содержатся на огороженных полянах под открытым небом. Здесь я установил доверительные отношения с очень смышленой самкой шимпанзе по имени Лолита. Однажды Лолита родила малыша, и мне захотелось на него взглянуть. Сделать это было непросто, потому что новорожденный шимпанзе напоминает маленький шарик на фоне темного живота своей матери.

Я позвал Лолиту из ее убежища на самом верху конструкции для лазанья и, как только она уселась напротив меня, показал на ее живот. Глядя на меня, Лолита взяла своего малыша правой рукой за правую руку, а левой рукой – за левую. Это звучит просто, но так как детеныш плотно приник к ее телу, ей пришлось перекрестить руки. Движение напоминало, как люди скрещивают руки, когда хотят снять футболку. Затем она осторожно подняла малыша вверх, разворачивая его при этом в мою сторону. Повиснув на руках матери, он оказался лицом к лицу со мной. После того как он начал гримасничать и захныкал – малыши не любят расставаться с теплым животом матери, Лолита быстро забрала его к себе на колени.

Этим простым действием Лолита показала, что она понимает, что мне было бы интереснее посмотреть на ее детеныша спереди, а не сзади. Понимать, что думают другие, – это огромное достижение эволюции.

<<< Назад
Вперед >>>

Генерация: 0.810. Запросов К БД/Cache: 0 / 3
Вверх Вниз