Книга: Этология стадных животных

Табун в степи

<<< Назад
Вперед >>>

Табун в степи


Всего неделю назад, когда, приотстав от табуна, с гребня вала я смотрел на Каратам, в каньоне сая еще белела полоска снега, а сквозь прошлогоднюю жухлую траву только лишь прорастала молодая, зеленая. Тогда было раннее утро, солнце еще не заглянуло в Каратам, и в долине было тускло, неуютно.

А сегодня нам открылся кусочек рая: красота, раздолье, радости казахского летовья. Вдоль синей полоски сая не тесно стояли коричневые юрты. По зеленой траве, еще не вытоптанной скотом, пробегал ветерок; красными скалами сверху и снизу долины замыкали Каратам взлобья сопок; на высокой террасе за саем, сбившись воедино, отдыхал табун, блестели спины лошадей.

Еще в Сарытургае ребята расспрашивали меня: «Какой он, Каратам?» — и теперь с гордостью хозяина, довольного, что уже полюбившееся ему место не подвело, понравилось всем, я не торопил, хотел, чтобы все насмотрелись всласть.

Впрочем, наш шофер предпочитал хорошему виду хороший обед.

— Давай, поехали, еще насмотримся за лето, наедимся степью, в лес захочется, — торопил нас Борис. Он был прав: надо было торопиться, чтобы к вечеру обжить лагерь, а с утра приняться за работу.

Место для лагеря я облюбовал заранее — вверх по саю от стоянки табунщиков. Юрты видны, но они не слишком близко. Все же у нас свой отряд, свои порядки.

Как возник отряд? Прошедшим ноябрем в институте утвердили план моих летних работ, дали заявку в экспедиционную базу на машину. Так в отряде появился шофер Боря, появилась машина. Александр Сергеевич, Саша, и Володя — это мои «кадровые помощники», мы уже работали вместе в прошлом году. Саша — студент-Дипломник, Володя — тоже студент, но помоложе, оба из Московского университета.

Девушек мне рекомендовали в пединституте. Я искал для отряда ботаников, нам предстояло описывать растительность пастбищ. «Работать в Казахстане, с лошадьми?!» — мне кажется, девушки были готовы отправиться в такую экспедицию верхом прямо из Москвы.

Хорошо, когда в отряде есть девушки. С ними как-то веселее, не так тоскуешь по дому. Хорошо, когда девушек двое. Одной, наверное, трудно в мужском коллективе — слишком много внимания пополам с невольным душевным одиночеством. И атмосфера дружбы и шуток обязательно сплачивает вокруг девушек мужской состав отряда.

Так выглядел наш отряд — научный сотрудник, шофер и четверо студентов. Знаешь ли, не знаешь людей, все равно каждый отряд складывается заново. Конечно, всем хочется, чтобы полевой сезон прошел по-хорошему. Только само по себе так случается редко.

Я устраивал свою палатку в сторонке, у кустов спиреи, разросшейся по низинкам, что спускались по склонам Каратама к саю. Не торопясь, загонял колышки в плотную, неподатливую землю и одновременно смотрел, слушал, как действуют ребята. Саша и Володя натянули большую палатку. Она стала центром лагеря. Рядом соорудили стол и скамейки, навес, под ним трубчатую печку — изобретение экспедиционных шоферов. Пламя приставленной к печке паяльной лампы разбегалось по трем трубкам, выбиваясь синими язычками из отверстий. Чуть поодаль натянули свою палатку Таня и Катя — ближе к саю, они собирались каждое утро купаться. Борис, как обычно шоферы, предпочел остаться в машине. Раскладушка, ящик с одеждой вместо стола, вешалка, рулончик туалетной бумаги, использовавшийся вместо салфеток, даже скатерка — привет от жены — все тут было заранее, еще в Москве предусмотрено.

Вечером в гости пришли Токай и Жылкыбай. Мы устроили праздник прибытия — новоселья, знакомства и начала работы.

Зазвонил будильник, я немного помедлил и вылез из спального мешка. Наступило утро новой жизни. Разбуженные всего лишь в семь (пришлось учесть, что пение у костра затянулось до полуночи), мои помощники мылись и чесались до девяти. Паяльная лампа долго не разгоралась — оказалось, в ней кончился бензин. Пока-то Боря заправил ее, пока нехотя ели подгоревшую кашу (Саша не рассчитал, сколько крупы насыпать, получилось слишком густо), только около десяти, уже по солнцепеку потащились в степь.

Мы с Сашей и Борисом поехали огораживать опытные площадки: нам предстояло измерить урожай степных растений, если пастьба копытных исключена. Часа через два шеренги столбиков уже начали выстраиваться вокруг площадок. Ярко светило солнце, мы работали раздевшись. В один из перерывов я залез на крышу машины, чтобы осмотреться вокруг. Установил на треноге подзорную трубу, повел ею по сторонам. Посмотрел, где стоит сегодня, отдыхает табун.

Я повернул трубу в другую сторону, попытался найти в холмистой степи наших девушек. Они должны были пройти по намеченному маршруту, описать растительные ассоциации, промерить рулеткой, какая часть маршрута приходилась на каждый тип растительности. В тридцатикратную трубу я увидел своих помощниц блаженно загорающими.

Как там наши? — крикнул мне Александр Сергеевич.

Загорают, черти, — отозвался я и убрал трубу в футляр.

Мы двинулись в лагерь, сварили обед. Разморенные жарой пришли девушки. Таня, взмокшая, распаренная, шла тяжело, обмахиваясь шляпой. Девушки сходили к саю умыться, и мы сели обедать.

Потом я пригласил девушек к себе в палатку. Усадил рядышком на спальный мешок. Попросил показать дневники. Они сделали за день едва восемьсот метров маршрута.

Таня, чувствовавшая себя старшей, оправдывалась за двоих:

Пришлось некоторые растения определять в поле, из-за этого мы сегодня мало успели.

Я покачал головой:

Вы загорали, а не работали.

Договорились, что впредь они будут работать, а не гулять.

Вечером вместе с Сашей пошли к табуну. Он стоял напротив стана бригады, на высоком берегу над саем. Вскоре подошли и пастухи. Лошади только-только начали расходиться, прихватывать клочки травы.

Я спросил Токая, куда направят табун. Он махнул рукой в сторону Бектургана, туда, где за широким плато протекал сай.

Наверное, не пойдут по ветру?

Не пойдут, — согласился Токай.

Табунщики упорно старались направить табун по ветру, но лошади противились этому. Они стремились идти навстречу ветру. Когда долго работаешь с животными, мне кажется, начинаешь их понимать. Как хорошо пастись головой к ветру: он приятно обдувает после дневной жары, отгоняет еще неугомонившийся гнус, ветер несет новые запахи.

Лошади не желали подчиняться табунщикам, мучились и те, и другие. Все время слышались крики нажимающих на табун людей, дробный топот лавиной несущихся по степи лошадей. Такая сумятица продолжалась часа полтора, пока не похолодало, да и лошади, наверное, проголодались. Табун стал послушнее, постепенно, пасясь, двигался от Каратама.

Когда начало смеркаться, я оставил в покое косяк, за которым наблюдал весь вечер, и отправился на поиски Саши. Он оказался впереди табуна, мы нашлись уже в темноте, вместе повернули к дому. Я был одет совсем легко — в ковбойке, сатиновых брюках и кедах, начал мерзнуть. А Саше все было нипочем, шагал в своей любимой зеленой робе, мял огромными ботинками степную траву. Между прочим, до университета он работал в зоопарке, ухаживал за верблюдами и зубрами, любил подчеркнуть, что он, мол, не какой-нибудь мышелов.

Я проснулся раньше, чем зазвонил будильник, лежал, ждал его звонка. В пять я оделся, выбрался из палатки. Над саем, над всем Каратамом стоял утренний туман. Трава посерела от мелких капель росы. В палатках никто не шевелился, словно будильник звонил только для меня.

Тряхнув поочередно палатки ребят и девушек (Подъем!), я отправился к саю умыться. Когда вернулся, в лагере было все так же тихо.

Володя, Саша! Подъем! — Никого не дожидаясь, я ушел к стану бригады.

Табунщики еще накануне привели мне коня. Ночью вместе с другими укрючными конями он пасся стреноженный в стороне от юрт. Когда я утром пришел к стану, мой серый уже стоял у коновязи.

Садись осторожно, сразу садись крепко, — предупредил меня Токай.

А что, неспокойный?

Забыл, чему учили.

А кто учил?

Я, — отвечал Токай, — еще в прошлом году, с тех пор никто седло не клал.

Что так?

Хватает других.

Жылкыбай подержал коня, пока я садился. Конь стоял, весь дрожа от тревоги.

Пускать?

Давай.

Весь настороже, я осторожно отдал поводья и тронул бока коня каблуками.

кониКонь стал подбирать зад, мне бы порешительнее выслать его вперед, но я поосторожничал, к тому же чуть натянул поводья, и серый мгновенно поднялся на дыбы. Все это обычные истории у тех, кто ездит верхом, о них не стоило б и рассказывать, но мой опыт работы с молодыми лошадьми не очень богат, истории первых минут схваток с лошадьми помнятся очень отчетливо. А может быть, и для бывалых наездников они незабываемы.

Серый опустился на передние ноги, а я вновь запоздал, продолжал еще прижиматься лицом к его гриве, и, вскинув головой, он сильно ушиб меня. В следующий момент он дал прыжок вперед и вверх, а я еще лежал у него на шее. К моему благу конь гладко понес по степи, и у меня было время вновь собраться, обрести себя в седле.

Табун оказался совсем близко, за ближайшим косогором.

Видишь, как умеем, — усмехнулся Токай. — Сам домой пришел.

Почему так? — спросил я.

Чего не понимаешь? — Вчера лошадей по ветру чэняли, утром сами домой ходили, — объяснил, как умел, Гокай.

Восхищенный простотой приема управления поведением лошадей, я зарисовал в записной книжке все передвижения табуна за прошедшие сутки. Пастухи ловко использовали стремление лошадей двигаться навстречу 5етру. С вечера отгоняли табун по ветру, и, оставленный ночью без присмотра, он сам повернулся и пошел в обратную сторону, к дому.

Не торопясь собирать лошадей, мы ждали, пока они наедятся, благо Каратам был рядом. Тем временем я наблюдал за общением лошадей друг с другом: кто с кем ссорится или проявляет знаки дружелюбия, обнюхивает, знакомясь, видно, в косяк попал чужак. Некоторые жеребцы, возбужденные утренней прохладой, кружили вокруг косяков, церемониальными угрозами, ржаньем «поминали соседям об участке, где хозяин желал доминировать.

Мое внимание привлекали жеребята. Многие из них бесцельно бродили вокруг, предпочитая сосать своих «мам, чем щипать траву. Я достал секундомер, некоторое время вел хронометраж поведения жеребят. Один из маленьких непосед очень красивого буланого цвета оказался большим задирой. Он подбегал к сверстникам, кусал их и мчался прочь, то ли пугался, то ли приглашал поиграть. Ему даже пришло в голову взбрыкнуть раз-другой на взрослую кобылу, вероятно, свою тетку — она была из того же косяка, что и буланый жеребенок. Наконец та соизволила взглянуть на маленького наглеца, протянула к нему морду, чуть-чуть прижав уши. Тотчас малыш мелко-мелко заклацал на нее зубами. Так маленькие жеребята просят взрослых лошадей: «Не бей меня», — и толстая «тетка» вновь опустила голову в траву.

Малышу было очень скучно, а может быть, под припекавшим солнцем уже начала зудеть, чесаться шкурка. Он подсунулся под шею матери, приглашая ее почесать ему зубами холку, а потом, рассердившись на ее невнимание, взбрыкнул, не давал пастись, не отставал, пока мать не стала его чесать.

К одиннадцати табун спустился в сай. Лошади забрались в воду, бродили по зеленым зарослям тростника, куги, видно, наслаждались купанием, прохладой, сочным, хрустким кормом.

Я поехал к нашему лагерю. Все уже вернулись из степи, кроме Володи, умотавшегося куда-то с ружьем. Девушки взвешивали пакеты с травой, Саша возился с обедом, Борис помогал ему советами.

Между тем лошади поднимались из сая на противоположный высокий берег, собирались вместе, в одну сплошную массу. Табунщики тотчас оставили их в покое, отправились домой.

После обеда я залез на сопку, крутым взлобьем поднявшуюся над саем. Наверху уселся поудобнее, осмотрелся. Табун собрался «в кучку», как говорили пастухи, прямо подо мной на зеленой лужайке у сая. Сверху хорошо было видно, что лошади стоят головами к ветру, и только самые первые повернулись к ветру хвостами. Лошади вели себя неспокойно, старались спрятаться как можно дальше в глубь табуна. Запустив секундомер, я считал, сколько раз взмахнут хвостом, встряхнутся, кивнут головой лошади в первом, втором и последующих рядах. Разница оказалась очень большой. Чем глубже спрятались лошади в табуне, тем спокойнее они себя вели, их меньше тревожил гнус (рис. 7).


Рис. 7. Представьте, что вы смотрите на табун лошадей сверху, стрелки — это отдельные животные. Многие из них стоят к ветру (1) головами (2). Вверху рисунка на графике а показана частота комфортных реакций у животных, стоящих с края табуна (график показывает это для передней, правой, левой, задней сторон соответственно) .

На рисунке б то же показано для лошадей в глубине табуна

Прискакал сынишка Жылкыбая верхом на неоседланном коне. Остановился у моей палатки, крикнул:

Леня, Токай зовет, мере (кобылу) лечить надо. Все, что касалось лошадей, привлекало девушек, они готовы были променять ботанику на иппологию. Мы вместе отправились к стану табунщиков. Девушки здесь бывали часто, сдружились с хозяйками юрт, а дочь Токая Жаналай приходила к нам в лагерь за книжками да и просто посидеть в девичьей палатке, поболтать.

Лечить лошадей — не женское дело, но вслед за Катей и Таней все население юрт обступило крупную черную кобылу, поваленную табунщиками на землю.

— Ее змея укусила, — серьезно объяснил Жылкы-бай. — Поэтому молоко испортилось. (Он не знал русского слова «вымя», говорил — «молоко».)

Я потрогал вымя, оно было как каменное. Попробовал сцедить молоко через соски — тонкой струйкой брызнул гной.

Нет ли лекарств?

Токай что-то скомандовал женщинам, и очень скоро в моем распоряжении был мешок антибиотиков, порошков, бинтов и инструментов. Как видно, ветеринарная служба снарядила бригаду на летовку неплохо. Правда, не было новокаина, но я обошелся кипяченой водой. Обколов вымя бициллином, кое-как насыпал кобыле в рот две ложки стрептоцида. Таня старательно помогала мне. Кобылу стреножили, чтобы не уходила далеко от юрт. Теперь предстояло ее лечить.

В шесть вечера я уехал с табунщиками распускать лошадей на ночной выпас. Мы немного запоздали, табун пошел в места отдыха в степь. Застоявшись, лошади быстро перешли на рысь, бежали навстречу уже задувавшему вечернему ветру. Придержать табун нам не удалось, и он километров шесть без передышки бежал вперед. Белые обрывы хребта Айгержал, освещенные садившимся напротив солнцем, казались уже совсем близкими.

Постепенно лошади начали пастись, оставалось последить, чтобы они не разошлись слишком широко. Я уже знал, почему табунщики не оставляют лошадей без присмотра до темноты: ночью лошади пугливы и обычно не уходят на новое место, пасутся там, где их оставили вечером.

Когда возвращались с Сашей домой, он с чувством поведал мне о важном наблюдении за несколько дней.

— При пастьбе лошади двигаются по ветру. Слегка ошарашенный таким выводом, я спросил, из

чего это следует. Оказалось, Саша каждые 15 минут пастьбы отмечал направления движения ветра и табуна.

Я кратко рассказал Саше о приеме табунщиков: направлять лошадей по ветру, чтобы они за ночь сами пришли к дому. Саша слушал меня недоверчиво, но молчал. Наш Александр Сергеевич был отменно воспитан. Полчаса он, видимо, обдумывал ответ, наконец сообщил мне, что нельзя вполне верить рассказам табунщиков. Настоящая наука должна подкрепляться статистически достоверными данными.

— Поворачивайте-ка в табун, я думаю, и одной ночи наблюдений будет достаточно для выяснения правды. Я привезу вам одеяло.

Саша невозмутимо повернулся налево кругом и зашагал обратно в ночную степь. Через несколько минут я расстраивался, что затеял это дежурство. Однако переигрывать было поздно.

Поужинав, сказав ребятам, что вернусь в табун, я приторочил к седлу пару одеял, телогрейки, прихватил Саше перекусить и поехал в табун. Ночная степь, лишенная знакомых ориентиров, показалась мне просторней, а путь в табун слишком длинным. Еще раз я раскаялся в горячности. Однако ночное дежурство легче всего помогло бы понять, куда все-таки любят идти лошади. Только ночью, пока табунщики спали, можно было наблюдать за лошадьми без помех.

Очень скоро я убедился, что не смогу найти в темноте знакомых лошадей, описать строй табуна. Я спешился, обмот??поводья вокруг шеи коня, прикрепил к кольцу трензеля веревку и, не выпуская конца веревки из рук, пустил коня пастись.

Быстро холоднело. Съежившись, спрятав руки под мышками, я сидел на кочке, чутко слушал, вглядывался в темноту. То, чего мне не удавалось распознать зрением, вскоре стало ясно по слуху. Табун, разойдясь широкой дугой, Медленно, пасясь, подвигался на ветер. То тут, то там слышалось ржанье. Вероятно, оно помогало лошадям ориентироваться. И мой серый тянул вслед за табуном.

Пришлось сколько-то пройти, чтобы снова углубиться в массу пасущихся лошадей. Они были много пугливее, чем днем, то и дело шарахались, обегали вокруг меня, чтобы зайти с подветренной стороны, опознать. Только тогда успокаивались.

Надо было найти Сашу, отдать ему одеяло. Я надеялся на случайную встречу. Между тем я заметил, что лошади не только вслушиваются в доносящееся со стороны ржанье, но и мой свист помогает им быстрее распознать во мне человека, друга. Стоило очередной группе шарахнуться, как я протяжно, успокаивающе, свистел, и лошади понимали мой сигнал, продолжали пастись. Звонко хрумкая, они стригли, срывали свежую, уже росистую траву.

Вдруг мне ответил свистом Саша. Мы сошлись и, кажется, оба обрадовались. Все же не с одними лошадьми хочется общаться человеку. О споре мы не вспоминали, стремление лошадей пастись на ветер, всякую опасность обойти так, чтобы ветер набросил ее на запах — все это было очевидным. Впрочем, Саша был верен своему методу, продолжал каждые 15 минут заносить в таблицу, куда идет табун.

Я расседлал коня, стреножил, пустил пастись, а сам устроился на потниках, укрылся одеялом. Лошади, наткнувшись на непонятный им предмет, начинали храпеть, обходили, собравшись полукругом, приближались все ближе, некоторые царапали копытом землю, вроде бы собирались проверить на одушевленность и меня. Поневоле приходилось сесть, свистнуть, отогнать их.

Мы вернулись в Каратам утром. В лагере уже не спали, все собрались.

Первый месяц работы в Каратаме я ездил на сером коне. И по облику, и по неугомонности он был настоящий джабе. Вспомнив науку, преподанную ему год назад Токаем, серый вскоре стал вполне надежным помощником. Одну только дурную привычку не удавалось у него угасить. С места он горячился, и стоило его тронуть — прыгал раз-другой вперед и вверх, как говорят наездники, делал лансаду, а потом уже переходил на ровный галоп. Когда знаешь привычки лошади и готов к ним, они не опасны, тем более что удержаться при лансаде на коне не столь уж трудно. Но ребята всегда с большим уважением наблюдали мой отъезд и не слишком надоедали просьбами «прокатиться».

Как это обычно у горожан да и вообще у людей, мало встречавшихся с лошадьми, ребята слегка путали обычную езду и обучение лошади с укрощением и вольтижировкой, горели желанием «прокатиться», а упрямство и норовистость коня считали признаками горячего характера.

Катя занималась какое-то время в конно-спортивной школе, была посмелее в обращении с лошадьми. Однажды в мое отсутствие Катя надела на Рыжего уздечку и, подсаженная подругой, села на неоседланного коня, проехала на нем. Табунщикам очень понравилось, как Катя держится на коне, и они охотно согласились взять девушек на сборы табуна. Я тоже не возражал. Рано утром, когда вместе с Володей и Сашей мы собрались в степь наблюдать сайгаков, прискакал Жылкыбай, привел оседланную кобылу для Тани, а Катя поехала на моем коне.

Девушки вернулись, когда я, уже закончив работу в степи, сидел у Токая в юрте, тянул кумыс. Кисловатый и терпкий, кумыс не только утоляет жажду, как утверждал Токай, но и пьянит. Изрядно навеселе мы вышли из юрты, заслышав голоса табунщиков и девушек.

Какая чудная была картина: девушки в костюмах бикини на разгоряченных конях. Одежду они подстелили на седла, чтобы было мягче. Зато ремни стремян до крови натерли им икры — нужно бы надеть сапоги.

Катя и Таня, счастливые и усталые, с полным правом хорошо поработавших людей прилегли на кошму, облокотились на подушки, Нарима поставила перед ними пиалы с кумысом. Она добро и покровительственно относилась к нашим девушкам, они бывали в гостях у На-римы и Жаналай, вели ??какие-то женские дела, что-то срочно заказывали прислать из Москвы.

Саша ездил в табун на пегом коне — под стать седоку мощном и спокойном. Алатай (как называют пегих коней казахи) неплохо бегал, иной раз, возвращаясь из табуна, мы затевали скачки, и Саша накоротке всех обходил.

«Конные» успехи помощников меня радовали, но все же я стал подумывать завести себе более резвого конька. Как раз в нашу бригаду приехал молодой тренер, учившийся на алма-атинском ипподроме, а теперь тренировавший лошадей нашего конного завода. С его приездом в бригаде возобновилось обучение лошадей. Я старался не пропускать ни одного случая понаблюдать за работой табунщиков. Меня интересовала краткость приучения лошади к работе под всадником. Случалось, через два-три часа после поимки конь, раньше не знавший узды, был настолько послушен, что табунщик мог отправиться на нем в степь искать отбившихся лошадей. А ведь в армии нормальный курс обучения лошади составляет полтора года, даже в военное время меньше чем за три месяца выездку не заканчивают. Конечно, сравнивать эти школы верховой езды надо осторожно: и задачи, и число навыков, прививаемых лошадям, в них различны [7, 14].

Вопреки общему мнению лошадь отнюдь не умна и не сообразительна. И мир в ее глазах, конечно, выглядит совсем не так, как в наших. Вечерами мы нередко спорили о способностях лошади. Девушек огорч али мои насмешки. Лаская нашего коня, они заглядывали ему в глаза, улыбались, готовы были расцеловать, а я говорил, что кони не различают выражение лица человека, его глаз.

Впрочем, одно свойство у лошадей исключительно — их память. Иной раз, приучая лошадь менять направление, три, четыре раза сопроводишь указание повода прижатием шенкеля, и, смотришь, новичок уже слушается почти одних только шенкелей.

Замечательная память лошади вскоре доставила мне много хлопот. Дав неуку короткую передышку во время заездки, позволив полежать, я потом долго не мог избавить его от дурной привычки ложиться под всадником.

Задумав обучить коня с самого начала, я вместе с Токаем подобрал себе красивого трехлетку, вороного с белой звездочкой на лбу, ноги в чулках. Отец у него был кустанайской породы, мать — джабе. Выезжая на работу в табун, я теперь обязательно находил «своего» жеребчика, косяк, в котором он жил. Молодой жеребец был в приятельских отношениях с серой кобылой — родоначальницей целого клана лошадей. Токай показывал мне в табуне штук десять ее дочерей. Косячный жеребец — напарник серой кобылы — относился к ее роману с «моим» жеребчиком терпимо. По крайней мере удовлетворялся тем, что молодой при встрече со старшим опускал голову и хвост, направлял вперед по-ослиному уши и покорно позволял косячнику себя обнюхать. В конце концов тот заканчивал проверку на лояльность презрительным фырканьем и отходил.

Кобыла относилась к своему молодому компаньону не только дружелюбно — в жару они подолгу вылизывали друг друга, а в свежую погоду стояли рядом, подставляя ветру головы. Она была на удивление терпелива, когда он раз за разом повторял свои попытки вскочить на нее. По неопытности он еще не умел это делать правильно, пытался делать садки сбоку, а то и на голову, если же подходил правильно, то не мог удержаться на задних ногах и быстро съезжал с крупа кобылы.

В один из июльских дней, когда табун пережидал жару, столпившись на террасе над Каратамом, Жылкыбай поймал «моего» вороного. Подождав, пока ему надоест рваться и прыгать, Токай осторожно завел конец другой веревки ему под бабку задней ноги, после чего уже было нетрудно его повалить. Тотчас я сел вороному на голову, не давая поднять ее от земли, а Токай тщательно связал ему ноги. Потом мы надели недоуздок, поверх него уздечку, седло, для верности Токай затянул еще и чересседельный ремень. Все застегивали старательно, на последнюю дырочку. Поводья замотали вокруг шеи, а к недоуздку привязали капроновый фал в палец толщиной, для верности пропустили его еще и в кольцо трензеля, отмерили махов пять свободной веревки и завязали конец ее за хвост укрючного коня. Потом сняли с обучаемого путы и разбежались. Токай — уже верхом на укрючном коне — тронулся вперед, потянул за собой вороного.

Лошади по-разному ведут себя, когда им, уже взнузданным и оседланным, позволяют встать, тянут вслед за укрючным конем. Многие пытаются сопротивляться, упираются, рвутся в стороны, подымаются на дыбы, прыгают козликом, бьют задом и, наконец, устремляются вперед. Обучающий ловит этот момент, старается вовремя потянуть неука за собой, и, как бы тот ни вилял из стороны в сторону, проходит несколько минут, и они уже мчатся по степи, совершая большой круг. Молодой, необученный конь при всем своем неукротимом поначалу ??норове жирен, невынослив, быстро взмокает, едкий пот заливает ему глаза. Еще немного, и морально он сломлен, стал равнодушен к своей судьбе, подчинился воле человека. У него уже нет сил сопротивляться.

Если круг сделан удачно, на неука тотчас садятся верхом. Со стороны кажется, что трудно, страшно сесть на едва-узнавшего седло коня. Между тем с этим справится даже неопытный наездник, лишь бы умел держаться в седле. И мне не раз приходилось помогать табунщикам.

— Ты тяжелый, вместе с сапогами, наверное, сто килограммов, конь быстро устанет, — говорили товарищи, приглашая помочь им.

Важно сесть в седло сразу, одним махом. Неука держат, ведущий заставляет своего коня натянуть веревку. Вставляешь ногу в стремя, берешься левой рукой за гриву, наматываешь прядь на палец, а правой рукой за переднюю луку, толчок правой ногой — ты в седле.

Обычный способ посадки — взявшись руками за переднюю и заднюю луки седла — опаснее. Волей-неволей, когда переносишь ногу через лошадь, отпускаешь правую руку, и, поддав задом, неук легко выбрасывает тебя из седла. Эти тонкости издавна известны конникам. —

Тотчас ведущий трогает вперед. Неук прыгает, мотается из стороны в сторону, но свобода его стеснена — веревка тянет вперед, всадник сжимает бока коня шенкелями, подгоняет плетью сзади. Круг, второй, третий по степи, и вот уже можно отвязать веревку от хвоста укрючного коня. Ее берет в руки ведущий, пропускает под ногой. Он одет в ватные брюки и, перегнув веревку через ногу, может вести неука за собой. Отвязывают поводья, всадник начинает приучать коня к узде.

Снова скачка по степи. Если молодой конь ведет себя спокойно, начинает слушаться поводьев, ведущий на ходу передает всаднику веревку. Снова ездят друг за другом. Молодой конь легче понимает, чего требуют от него поводья, прижимающие трензель к губам то с одной стороны, то с другой, когда впереди него другой конь и нужно лишь следовать его поворотам.

Бывает, что неук «тугоузд» — плохо слушается, норовит закусить удила. Тогда всадник начинает пилить ему рот уздой, норовит сорвать кожу, случается, подсекает углы рта ножом. Это грубые, но действенные приемы — лошадь с каждой минутой смирнеет, становится управляемой (рис. 8).


Рис. 8. Последовательность усложнения навыков лошади при выездке: 1 — обучение по методу Филлиса; 2 — обучение по методу казахской национальной школы

Так за час-два постигаются премудрости, которым на конном заводе где-нибудь под Москвой учат месяцами. Одному лишь подъему всадника в стремя обучают не один день. Сначала нажимают на стремя рукой, потом начинают вставлять в него ногу, привставать, пока, наконец, не сядут первый раз в седло. Тренер стремится, чтобы конь стоял не шелохнувшись, когда наездник поднимается в седло. А табунные кони, уже хорошо работая под всадником, иной раз никак не привыкнут стоять спокойно, когда на них садятся. Спрыгнуть-то проще: улучив момент, переносишь ногу и, оттолкнувшись от седла, стараешься приземлиться подальше — конь того гляди сделает свечку. А чтобы сесть на коня, в первые дни просят товарища подержать его.

Среди молодых коней, впервые взятых в работу, не все активно сопротивляются обучению, рвутся, бесятся. Таких коней, в общем-то, несложно усмирить, направить их ярость по нужному пути — бежать вперед. По сути дела, от» коня требуют очень естественного для него ответа — бежать. Однако нередко неук предпочитает лечь, и эту форму сопротивления человеку сломить куда труднее.

Мой вороной, когда Токай потянул его веревкой вперед, не желал встать, волочился по степи, словно дохлый. Сначала его стегали плетями, потом Жылкыбай взял в руки жердь. Тем, кто не бьет животных, не стоит заниматься обучением лошадей. И это сказки, что наездники действуют только лаской да кормят морковкой. Столь же часто они действуют хлыстом и шпорами. Моего вороного поднимали на ноги ивовым прутом. Правда, Шокор бил умело, вдоль крупа, чтобы не поломать ребра. Однако жеребец вставал ненадолго, вскоре вновь ложился, волочился по земле. Еще недавно такой красивый и могучий, теперь жеребчик лежал на земле грязный, избитый, расслабленный. Впоследствии Токай говорил мне, что встречаются кони, которые сопротивляются до конца, не встают и не бегут вперед, что бы с ними ни делали. Однако мне было жалко вороного, я уже присмотрелся к нему и совсем не хотел, чтобы осенью он, как и всякая ненужная скотина, отправился на мясокомбинат. Обученный работать, он бы имел длинный век, служил бы табунщикам до глубокой старости. Присматриваясь к нему в табуне, Токай отмечал широкую и глубокую грудь («хорошо дышать может»), костистые и сухие ноги с укороченными бабками и большими прочными копытами. По мнению Токая, это были многообещающие признаки.

Посоветовавшись, табунщики перекинули вокруг туловища вороного веревку с петлей и, пропустив в нее свободный конец, протянули его под брюхо жеребца. Подстегиваемый снизу по чувствительным частям тела, вороной оживился, стал взлягивать, накидывать задом.

Важно было подвинуть жеребца на активную защиту, глядишь, он и побежал бы.

Наши старания оправдались. Вороной все-таки сделал круг, второй вслед за токаевым конем, я уже собрался садиться в седло, как лопнула подпруга. Как назло, кроме Токая и меня, все пришли пешком, так что взять подпругу было не у кого. Пришлось послать Володю в лагерь за запасной. Тем временем вороной снова лег. Этот получасовой отдых, как мне кажется, запомнился неуку, и он немало помучил меня впоследствии.

Наконец, надев новую подпругу, мы продолжили обучение. Снова использовав веревку, пропущенную под брюхо, заставили вороного стронуться с места. Токай протащил его по степи. Потом я вскочил в седло, и учеба пошла своим чередом. Уже через час я ездил на вороном по степи один. Он оказался понятливым коньком, быстро научился слушаться поводьев. Мы с ним, как казалось, вполне подружились.

Около двух дня, как раз к обеду, я подъехал к нашему лагерю, привязал коня к столбу, который мы хорошо вкопали и использовали как коновязь. Дав вороному отдохнуть и выстояться, я вечером сводил его к саю, напоил. Он шел за мной в поводу как бывалый конь.

Утром я собирался поехать на молодом коне в табун. Как обычно, в пять прозвонил будильник, минут десять я позволил себе понежиться: будильник спешил, и я нарочно его не поправлял. Звонок, конечно, слышали все, и эти «еще десять минут» сна были дороги моим товарищам.

Собравшись с духом, я выбрался из спального мешка, оделся, вышел из палатки. Над саем, над всем Карата-мом стоял утренний туман, трава посерела — вся в мелких каплях росы. Сначала я разбудил ребят, потом девушек. Еще через пятнадцать минут лагерь стал пустеть. Володя ушел по направлению к Биртасу работать с сайгаками, девушки в другую сторону, к Айгержалу, где в нешироких оврагах мы обнаружили довольно богатую и сложную по составу растительность. Александр Сергеевич уже привел своего пегого коня, чтобы ехать к табуну, но я попросил его задержаться, подержать вороного, пока я буду садиться в седло.

Мой красивый конек, за один день похудевший, со слипшейся шерстью — пришлось вчера попотеть, встретил меня очень спокойно. Без особых опасений я надел седло, проверил еще раз все застежки и, попросив Сашу подержать под уздцы, осторожно вставил ногу в стремя, вскочил в седло. Конь как-то закособочил, Саша немножко дольше, чем нужно было, придержал его, и мне не удалось послать вороного вперед. Мы ??сделали короткий вольт влево, конь стал оседать на задние ноги, и мы оба упали. Рассерженный, я тотчас повторил попытку, и снова конь пошел по кругу. Стараясь выслать коня вперед, я не жалел плети, мял конские бока каблуками сапог. Наконец, вороной скакнул раз-другой, выровнялся, галопом понес меня по степи.

Мне бы догадаться, что в родном табуне у вороного прибавится и сил, и упрямства. Надо было остаться в тот день один на один с конем. Я пересек по мелководью сай, миновал несколько старых мазаров (они-то и дали название урочищу: Каратам — черная могила) и поехал широким, каменистым плато туда, где должен был находиться ночью табун. Чуть показались впереди лошади, мой вороной заржал, галопом пошел к табуну. На его ржанье тотчас откликнулась серая кобыла. Ведь надо — узнала по голосу, бросила косяк и примчалась к своему другу. Вороной пока еще слушался поводьев. Вскоре табунщики, объехав вокруг распущенный по степи табун, начали теснить лошадей, подгонять ближе к дому.

Подъехали Токай с Жылкыбаем, Саша, спросили, доволен ли я вороным. Вроде бы жаловаться было не на что. Вскоре табун, уже собранный в плотную массу, пошел к Каратаму. Как назло, вороной заупрямился и вдруг лег. Раньше мне не приходилось встречаться с такими проказами. От неожиданности я довольно неловко повалился вместе с конем, долго выбирался из-под него, кляня и себя, и упрямца. Вороной встал, однако стоило мне сесть в седло, проехать считанные метры, как он снова улегся. Так повторилось раз пятьдесят. Я уже не пугался, не падал, только вынимал ноги из стремян, оставался стоять рядом с конем. Однако заставить его везти меня не мог.

Уже начинала давить жара, я проголодался, устал, а ничего не менялось: упрямая, ленивая лошадь, пустынная степь и вконец измученный, неудачливый наездник.

Ничего не оставалось, как бросить коня и идти за помощью. Скрутив из веревки путу, я стреножил вороного. Он не сопротивлялся. Мне кажется, что кони не понимают, зачем их путают, по крайней мере даже самые ретивые жеребцы позволяют себя связать. Поразмыслив, я расседлал коня. Если подпруга ослабнет и седло слезет под живот, дело может кончиться бедой, перепуганный конь понесет, не разбирая дороги.

Не скоро я пришел в Каратам. Под палящим солнцем я едва брел по степи и, добравшись до нашего сая, не выдержал, сбросил одежду и искупался, благо в лагере было пустынно, все отсыпались по палаткам.

Обед еще не остыл. Я в одиночестве поел, и на душе стало легче. Днем я никогда не спал, не мог заснуть в жару, тем более сегодня была забота. Хотелось привести вороного домой и продолжить обучение. Я придумывал массу способов отучить его от дурной привычки, но, конечно, больше всего уповал на Токая. Старый, мудрый Токай, конечно бы, подсказал выход.

Я дошел до стоянки бригады. У коновязи стоял конь с богато украшенными чеканной медью и серебром седлом и уздечкой. Видно, кто-то приехал. Я заглянул в юрту Токая. Жаналай сказала, что отец вместе с Жылкыбаем уехал на поиски лошадей. Когда он вернется, дочь не знала, но думала, что не скоро — Токай взял с собой шубу, значит, думал ночевать. От Жаналай я узнал также, что приехал зоотехник отделения, он остановился у Мар-вахата.

Обескураженный, я вернулся в лагерь, заглянул в палатку к ребятам. У входа, по-богатырски раскинувшись, в своей неизменной зеленой робе и огромных ботинках, спал Александр Сергеевич. Я осторожно разбудил Сашу и попросил помочь мне привести вороного. Милейший Александр Сергеевич, не сетуя на меня за недосмотренный сон, тотчас согласился. Вскоре он привел своего пегого, мы взгромоздились на него вдвоем — коню досталась нелегкая ноша — и потихоньку тронулись в степь.

Вороной после моего ухода не сошел с места. То ли устал от учебы, то ли не умел ходить спутанный. Мы быстро все наладили. Саша взял на себя роль ведущего, а я вскочил на вороного. Как обычно закособочив, он через несколько минут стал оседать назад и вскоре лег. Саша не слишком удачно управлял своим конем, тот запутался в веревке, испугался, поднялся на дыбы. В какие-то мгновения я увидел занесенные над собой копыта, а потом тяжелый удар по голове свалил меня на землю. Кое-как справившись с конем, Саша спрыгнул и помог мне сесть. Я чувствовал, как намокли от крови волосы, ушибленное место болело, однако не так уж сильно, как я бы мог предполагать. Оказывается, голова способна выдержать не очень сильный удар копытом.

Через некоторое время я совсем пришел в себя, и мы продолжили наши занятия. Правда, сесть на коня я уже не пытался, повели его на привязи за пегим.

В тот день в табун я уже не пошел, отлеживался. Вороной мирно стоял у коновязи. Вечером я привязал его на длинную веревку в сторонеот палатки, чтобы мог подкормиться.

Обучение продолжалось на следующее утро. На этот раз помог мне сесть в седло Боря. Он, правда, не преминул заявить, что «и с молоду лошадей боялся, а теперь, в двадцать семь лет, и подавно к ним не подойдет». Однако все получилось лучше, чем накануне. Я успешно тронулся с места, отправился по Каратаму, некоторое время ездил взад-вперед, потом поехал к юртам. Конь зоотехника у коновязи заржал, и тотчас мой вороной ему ответил, пошел боком, стал подгибать под себя голову — собрался «козлить». Тут мы с ним и закончили прогулку. Немного пофокусничав, он опять лег. Как раз из юрты вышел зоотехник.

— По храпу, по храпу бей, — закричал он, видя, как я плетью пытаюсь поднять вороного на ноги. — Нос ему разобьешь, и встанет.

Зоотехник не оставил меня без помощи, стал тянуть вороного вперед, я подгонял сзади. Объединенными усилиями мы, наконец, взбудоражили коня, подвели к коновязи. Следуя приглашению своего нового знакомого, я зашел в юрту Марвахата. Хозяйка была очень приветлива, угощала чаем со сливками, баурсаками, всякой снедью. Одновременно она продолжала сбивать в деревянном бочонке свежий кумыс. Посидез, сколько нужно было для вежливости, я ушел, уведя коня в поводу.

Токай вернулся лишь на следующий день. Отбившихся лошадей удалось найти больше чем за тридцать километров от нас. Их увела старая кобылица, недавно переданная в наш табун. Хотела вернуться в свои родные места.

На рассвете Токай заехал за мной, взял на веревку вороного, мы поскакали в табун. Обернувшись ко мне, Токай советовал:

-??Пили уздой губы, у него рот еще целый, ничего не чувствует.

Я старался изо всех сил, елозил удилами справа налево.

Если будет ложиться, дергай узду на себя, он сразу вспомнит.

Странное дело, обдумывая методы обучения лошадей, я как-то мало придавал значения узде. Между тем именно она — орудие укрощения. Как железные бусы на лобном ремне северного оленя, как пуговица в ноздре верблюда.

Уже в табуне Токай передал мне веревку, я стал ездить самостоятельно. Беспомощности, недавно владевшей мной, не стало. Узда, как палочка-выручалочка, тотчас помогала мне, когда вороной, приустав, начинал упрямиться, так привычно для меня осаживать назад.

И на следующее утро Токай протащил меня за собой до табуна. А потом уже в этом отпала нужда. Вороной конек со звездой, ноги в белых чулках, стал моим послушным другом. Он еще сердился, жевал удила, взбивал розовую пену в углах стертого железом рта, но те несложные навыки, которым я хотел его научить, осваивал быстро.

Кончились дни, когда девушки завидовали ребятам, их вольной работе в степи. Теперь весь наш коллектив занялся ритмом пастьбы лошадей, а в перспективе еще и овец. Нудная работа. В записях нескончаемая смена: «пасется — идет — пасется — идет», а в правой колонке— часы, минуты, секунды.

Интереснее, кому досталось наблюдать за косячным жеребцом. Он неспокойнее, каждые полчаса, бросив пастьбу, отправляется в странствие по табуну. Встретившись с другим косячником, он обязательно подойдет, по том жеребцы встанут нос к носу, потянут ноздрями воз дух, иногда взвизгнут, скребанут передней ногой. Драк| в это время не бывает, да и косячник отправляется по! табуну с мирными намерениями: узнать, кто соседи справа, кто слева, а может быть, интересуется еще чем-то, обо! всем ведь не догадаешься, судишь только по его пове-1 дению.

Еще меньше, чем косячники, пасутся жеребята. Им легче прожить, они ведь предпочитают сосать своих мам, чем щипать траву. И беззаботный малыш бездельно бродит вокруг, задирает сверстников — кусает за шею и

мчится прочь, то ли испугался, то ли приглашает поиграть. Жеребята любят полежать в траве, любят, когда им чешут под гривой. Если мать не обращает на них внимания, протискиваются у нее под шеей, мешают пастись, даже грозят лягнуть, лишь бы их почесали.

Легче всего наблюдать, когда табун широко разбредется по степи, лошадь от лошади пасется не ближе пяти метров. Тогда все успокаивается, только слышен хруст срезаемог зубами травы.

Нередко мы берем под наблюдение какой-нибудь один косяк, так интереснее, легче понять, что заставляет лошадей менять ритм пастьбы. Тон задает старая кобыла. Остальные пасутся вокруг нее, постепенно совершая полный круг. Тогда она бросает пастьбу, пересекает уже стравленное место и, пройдя еще немного, продолжает кормиться. Вновь компаньоны догоняют ее, выедают траву вокруг.

Нам нужно узнать, сколько съедают лошади травы. Кто-нибудь забегает вперед косяка и садится, оберегая от лошадей часть пастбища. Подождав, пока косяк закончит пастись, мы отмеряем квадратные площадки на использованном и уцелевшем месте, срезаем траву, прячем ее в пакеты, чтобы потом взвесить.

Чтобы определить аппетит лошадей поточнее, мы придумываем другой способ. Верховых лошадей водим и кормим на пастбище в поводу, считаем, сколько они сделали щипков, а потом срезаем оставшуюся траву, узнаем, какова убыль в сравнении с контролем.

Результат удивляет. Один щипок дает лошади всего три грамма травы. За сутки ей приходится сделать почти тринадцать тысяч щипков, пастись больше девяти часов, а если отбросить время переходов по пастбищу, шесть часов непрерывно щипать траву.

Водить коня по пастбищу особенно нравится девушкам. Они торгуются со мной: «Он уже целый час щипал, можно мы теперь на нем покатаемся?»

Жарко. Степь порыжела. Воздух над ней колышется. Когда смотришь в подзорную трубу, все плывет, очертания размыты. Утренние росы слабы, степь быстро продыхает, накаляется. Уже к десяти часам все живое замирает, пережидает зной. И мы возвращаемся к палаткам, бредем, взбивая фонтанчики пыли.

Хочется пить, но вода в молочных флягах нагрелась, прогоркла. Мы пробуем по примеру чабанов закапывать фляги в землю, накрываем брезентом, но этого мало. Я обязываю Борю каждый день к нашему возвращению привозить ключевой холодной воды. В первый раз он отказывается, ворчит. Но назавтра уже сам доволен такой работой. Спать по утрам уже не дает жара. А на ключе он может умыться, полежать у прохладной воды, плеснуть ведро-другое в кузов машины. Боря любит, когда у него «дома» чисто.

Задул суховей. Воздух посерел от пыли. Неистово хлопают на ветру палатки, то и дело приходится крепить оттяжки, глубже загонять колья. Пакеты с травой, обычно гроздьями развешенные на оттяжках палаток, приходится снять, чтобы не унесло. Впрочем, трава в них уже высохла.

В суховей трудно работать и невозможно отдыхать. Я вернулся первым и теперь маюсь, не могу ни спать, ни читать. Внутри как-то муторно, наверное, пошаливает сердце.

Вдруг лагерь оживился. Вернулись ребята.

Натянув рубашку, я вылез наружу, покрутил на ниточке пращ-термометр. Оказалось только тридцать два градуса. Думалось, что под сорок.

Лагерь снова затих, лишь один Володя по обязанности дежурного завел паяльную лампу, занялся обедом. Кроме него, ничто не шевелилось в Каратаме. Тихо было в стане табунщиков. Неподвижно стоял за саем табун.

Сегодня ни читать, ни писать, ни даже думать невозможно. В палатке душно. Мучительно медленно тянутся минуты. Временами тихо позвякивает кастрюлями Володя. Наконец, он забарабанил по котелку, закричал привычное: «Миски на стол!»

Мы собрались за столом, и это была уже совсем не та яркая, разнообразная компания, всего месяц назад лихо прикатившая в Каратам. Все уже загорели, пообтерлись, стали чем-то похожи.

Пока мы обедали, в природе что-то случилось. Появились на небе, стали густеть, наливаться чернью облака, сильнее рванул ветер. Минут через двадцать огромная, в полнеба туча двинулась откуда-то с юга.

Кажется, прямо к нам, и пообедать не даст, — сказал Володя.

Давайте в палатку.

Ребята засуетились, озабоченные обедом. Между тем от юрт к табуну поскакал всадник. Еще не зная, что он хочет предпринять, я нырнул в палатку, насколько мог быстро разыскал в сумке резиновую куртку (брал с собой и не думал, что понадобится), натянул сапоги, прихватив плетку, побежал к коню. Пока привел его к лагерю, пока седлал, первые капли дождя уже барабанили по степи, взбивая маленькие столбики ??пыли. Ребята, забравшись под большую палатку, следили за моими сборами.

Два желания заставляли меня торопиться. Хотелось посмотреть, как ведут себя лошади в грозу, хотелось помочь Сабунщику, если потребуется. Когда я скакал к табуну, уже бушевала гроза, били удары грома, сверкали молнии. Казалось, порывы ветра мгновениями останавливают вороного, он упирается, ложится на них грудью, пробивается вперед.

Я немного не рассчитал, переезжая сай, вбухался так, что вода затекла в голенища сапог. Потом конь одним рывком вынес меня по обрывистому берегу наверх, к бугру, где толпились встревоженные лошади. Капли, еще секунды назад бившие порознь, слились в струи, косыми занавесями встали на пути.

У табуна дежурил Жылкыбай. Я стал неподалеку от него. Табун постепенно обтекал нас, лошади повернулись спиной к ветру, впрочем, как и мы с Жылкыбаем. Близкий треск молний и удары грома пугали лошадей, они шарахались, порывались бежать, нам приходилось свистом, криками их сдерживать, успокаивать.

Дождь перешел в град. Зеленая степь вмиг стала белесой. Усилился шум. Временами я чувствовал страх, настолько сильна была гроза. Наверное, и Жылкыбай был благодарен мне за то, что не одинок.

Гроза чуть отодвинулась, вокруг посветлело. На нашем стане вместо привычных силуэтов палаток водили под дождем хоровод полуголые ребята. Лагерь, вероятно, снесло ветром. Я взглянул в сторону юрт. Вместо трех стояли лишь две.

Я махнул рукой Жылкыбаю. Он весело засмеялся, крикнул:

— Одна юрта упала. — Присмотрелся получше, перестал смеяться, ахнул — Моя юрта упала. — И понесся к дому. Гроза уже кончалась.

Оставив табун, я вернулся в лагерь. Дождь расслабил землю, и она отпустила все колья, палатки рухнули. Самое обидное — подмокли пакеты с укосами травы. Перед грозой ребята забросили их в палатку девушек.

Теперь там по щиколотку стояла вода. Надо было все восстанавливать, сушить.

Стада сайгаков подходили к Каратаму по какому-то своему, непредсказуемому расписанию. Случалось, тысячи их пересекали степь, скапливались у пробных площадок, ложились на отдых неподалеку от сая.

Наблюдать за небольшими группами было легче, глаз успезал проследить за отдельными сайгаками, запомнить их. Так мы убедились, что группы непостоянны, сливаются и делятся каждый раз по-разному. Только матери с малышами оставались неразлучны.

Понятно, что скорее всего наше внимание привлекали сайгаки, ведущие группу, — вожаки. В смешанных стадах, где были и самцы, и самки, и ягнята, вожаком бывала одна из самок. Любопытно, что если в стаде самцов была хоть одна самка, она и вела всю рогатую компанию.

В таких случаях мы не ленились специально вспугнуть сайгаков, чтобы убедиться в правоте своих предсказаний. Вообще опыты с вспугиванием сайгаков стали нашим излюбленным занятием. Нам хотелось научиться предсказывать, куда побежит стадо. Можно ведь было с уверенностью сказать, куда побежит лошадь, овца. Почему же нам не удавалось сделать это в отношении сайгаков?

Несколько дней мы вспугивали сайгаков без всякой системы, чтобы «попробовать». Потом я решил упорядочить это занятие. Володя или Саша, встав во весь рост, не торопясь, не крича и не размахивая руками, шел прямо к сайгакам. Одновременно он считал шаги, так что мы достаточно точно определяли, на каком расстоянии сайгаки обратили внимание на пешехода, подняли головы, заволновались и с какой дистанции стадо приходило в движение. Пригнув головы к земле, как бегуны на короткой дистанции, сайгаки набирали скорость, уносились прочь, чаще скрывались за горизонтом, иногда только отбегали подальше, продолжали пастись.

Такие опыты я уже проводил со многими животными, и тем неприятнее мне было сомнение Саши. Он объяснял:

— Пешеход для сайгаков в новинку, так что наши опыты ни о чем не говорят. Нужно гоняться за ними на машине, как охотятся заготовители и браконьеры.

Было решено понаблюдать, как поведут себя сайгаки, вспугнутые машиной. Я рассказал Боре о намеченных гонках. Было важно, как он воспримет мое предложение, приказ тут не годился.

Боря буквально загорелся, едва дождался вечера. Ребята умоляли взять их в кузов, пришлось отказать. Кто работал на ГАЗ-66, знает, что при всех своих достоинствах это неустойчивая машина: слишком облегчен зад, его легко заносит, машина ложится на бок.

Пока мы собирались на «охоту», как окрестил нашу затею Боря, я уже охладел к ней. Не мы первые собирались понять сайгаков на машине, и я примерно знал, что при этом происходит. Оставалось убедиться самому.

Под вечер мы выехали в степь. Первая же группа сайгаков стала подопытной. Едва мы приблизились, как стадо пришло в движение. Из кабины я хорошо видел, как то в одном, то в другом конце стада выскакивают вверх и вперед сайгаки. Такой прыжок называют «смотровым». Никто не знает, в чем его смысл. Подпрыгивали не вожаки, и не на нас смотрели эти сайгаки. Сигналить как будто тоже было некому, соседи по стаду и так были испуганы донельзя.

Стадо сначала помчалось от нас, потом взяло наискось, нам наперерез. Боря прибавил скорость, мы быстро сближались со стадом. Оно стремилось перебежать нам дорогу во что бы то ни стало. Боря шел под семьдесят километров в час, и все же сайгаки обогнали нас, помчались налево и наискось. Я попросил Борю отпустить их с миром. Конечно, эТа гонка имела мало общего с опытами с пешеходом.

Мы стали подъезжать к стадам потихоньку, каждый раз прибавляя в скорости по пять километров. Примерно с тридцати километров в час сайгаки начали перебегать нам дорогу. Желания обогнать более медленно идущую машину они не проявляли. Оставалось понять, что порождает такое странное поведение. Мы стали ездить рядом со стадами сайгаков, принимали во внимание и ветер, и наклон местности, и направление их прежнего движения. Пожалуй, было существенно лишь, как далеко в стороне от нашего пути находились сайгаки. Те, что были поближе, поступали, с нашей человеческой точки зрения, неразумно: бежали нам наперерез, а потом прочь. Вероятно, они не улавливали небольших различий в направлении нашего движения. Быть может, кидаясь наперерез, они лучше ощущали, что бегут под углом к нам, надеялись скорее удалиться. Когда на байдарке пересекаешь водохранилище и к тебе приближается «Метеор», тоже гребешь ему наперерез и понимаешь свою ошибку, только оказавшись едва не под носом корабля. А до этого уверен, что плывешь правильно. Кажется, останься на месте, и корабль налетит прямо на тебя.

В Каратаме сайгаки задерживались ненадолго. Проходное было у них место. Меня тянуло к Котурсаю и возвышавшемуся над ним Котуртасу. От этой высокой по местным меркам сопки начиналась ровная степь, уже недалеко было и до хлебных полей. Там за Котуртасом было сайгачье царство.

Всем хотелось туда поехать, в Каратаме уже начало надоедать, хотелось нового места, новых впечатлений. А мы поехали втроем — с Володей и Сашей. Хоть и не говорили об этом, но все трое помнили прошлогодний маршрут, гипсовые пустыни, лихие времена. К тому же мне хотелось поехать налегке, чтобы при случае без труда перекочевать.

Мы ушли на Котуртас пешком, ведя навьюченных коней — моего белоногого и Сашиного алатая — в поводу. Дорога была уже хорошо знакома, тропинки набиты табуном. Только степь была не та, что в начале июня. Высохла почва, пожелтела трава, лишь у воды, на болотцах вдоль сая ярко выделялись темно-зеленые лужайки. Пятна свежей травы выделялись в ложбинах по склону Котуртаса, там, где еще замерзли ключи. В одном из таких мест, не смущаясь, что придется ставить палатку на склоне, мы и оборудовали стоянку.

Саша напевал потихоньку: «то ли дело под шатрами в поле лагерем стоять». Все так и было: шатер, стреноженные кони и степь. Видно было на десять километров.

Рядом с палаткой стояли на треногах наготове подзорные трубы. Осмотрелись мы в первые же минуты. Вся сайга собралась на склонах Котуртаса и соседних сопок, сборища получились тысячные. Внизу, в открытой степи сайгаков оставалось немного, все маленькие группы. И они потихоньку подымались вверх. Наверное, на склонах было прохладнее, а может быть, легче выбить ямку в сухой земле. Сайгаки не любят лежать на траве, стараются устроить себе песчаную лежку.

Мы заранее обговорили планы. Саше предстояло прямо от лагеря вести наблюдение, картировать все подвижки сайгаков, а мы с Володей собирались пройти по равнине, если сможем добраться до хлебных полей.

В шесть вечера стали подниматься с лежки сайгаки, тронулись в путь и мы. Шли не торопясь, смотрели вправо и влево, старались получше понять, как живет здесь сайга: куда и зачем ходит, что ест, чего боится. Расстояния в степи ??обманчивы. Мы быстро поняли, что до вечера далеко не уйдем. Стали выглядывать пригорок повид-нее, установили подзорную трубу. Сайгаки, еще недавно лежавгние одним трехтысячным сборищем, группами по двадцать, по двести, каждая в своем темпе, с выпасом двигались из сопок на равнину.

При шестидесятикратном увеличении морды сайгаков казались совсем близкими, я отлично видел их глаза, причудливо горбатые носы, видел, как они щиплют траву. Сайгаки паслись точно так же, как это делают небольшие группы архаров: двигаясь все вместе то в одном, то в другом направлении, держась довольно близко друг к другу. Казалось, они старались аккуратно, строчка за строчкой стравить участок степи. Я подумал, что мы могли бы измерить, сколько они съели здесь травы. Достаточно было бы сравнить количество травы на том месте, где сейчас паслись сайгаки, и на сходном участке по соседству. Мысли одна счастливее другой теперь осеняли меня. Подсчитаем, сколько времени в сутки пасутся сайгаки, сколько делают щипков в минуту, много ли срывают за один раз. Да ведь таким путем мы сможем установить рацион сайгаков! Этого еще никто не делал. Тут же я припомнил, что в Туркмении питание овец изучали, имитируя их пастьбу. Зоолог шел сзади овцы и срывал траву, повторял ритм ее пастьбы. Не так уж быстро удавалось ему наполнить мешок травой. Доле овцы в пустыне не позавидуешь. Чтобы наесться, ей нужно сделать семь тысяч щипков.

С удвоенным интересом мы продолжали наблюдать за сайгаками. Володя записывал под мою диктовку, а я, не отрываясь от трубы, считал шаги, щипки одного из животных. Нашего терпения хватило почти на час. Потом я хорошенько приметил место, где паслись сайгаки, и отправил туда Володю. Антилопы заметили его, один из сайгаков резко вспрыгнул вверх и вперед, тотчас вся группа, низко опустив головы к земле, понеслась прочь. Я не отрывался от трубы, чтобы не потерять места пастьбы. Было хорошо видно, как Володя ищет следы кормления сайгаков. Жестами я пытался помочь ему. В конце концов мы стали искать вдвоем, но безуспешно.

Мы отправились на поиски другой группы сайгаков, вскоре ее нашли, снова ждали, пока следы кормежки, казалось, будут очевидными, и снова не смогли их отыскать.

До вечера мы неоднократно повторяли наши попытки. Основной травой в степи был типчак, рос он небольшими округлыми дерновинками. Между ними проглядывала красная земля. Не знаю, как получилось — я попробовал «щипать» типчак и неожиданно для себя открыл, что по краям дерновинок трава слабо укоренена, легко выдергивается. Конечно, дерновинка уменьшалась, но заметить это было нелегко. Совсем не так, как при наблюдении за лошадьми, которые срезают траву точно ножницами.

Огорчившись, что надежды на интересные наблюдения развеялись, я решил проверить неожиданный факт по-другому. Если сайгаки выдергивают типчак из дерно-вин, а не срывают его, это может ухудшать возобновление травы в степи.

Через несколько дней, вернувшись в Каратам, мы выщипали на одной из наших опытных площадок половину дерновины. Собранную траву взвесили. Я надеялся, что общий урожай травы за лето здесь окажется меньше, чем там, где, подражая лошадям, мы срезали траву ножницами. Увы, в тот год это не подтвердилось. В полупустыне типчак не давал отаву. Что вырастало в начале лета, то и составляло общий урожай, ешь его в июне или в августе. Впрочем, быть может, выщипывание сайгаком дерновины сказывается на следующее лето?

Палатку мы поставили выходом вниз по склону, на простор. Когда проснулись на рассвете, что-то и спать в те ночи не хотелось, отбросили входные полотнища, прямо из палатки наблюдали, как появляется издали сайга, пасется по долу, понемногу сливается в группы все большего размера, подходит к подножию холмов. Часам к одиннадцати сборища сайгаков уже отдыхали на склонах Котуртаса.

За четыре дня, что мы собирались провести в этих местах, хотелось, помимо прочей работы, еще и сфотографировать сайгаков «в упор» и добыть несколько животных. У меня были лицензии на научный отстрел. Конечно, не вся туша могла поместиться в банках с форма-

I

лином, волей-неволей что-то пришлось бы опустить в котел. На охоту я отправил Володю, а фотографировать взялся сам. ??Первые маневры я попытался делать открыто — словно гулял по степи и невзначай понемногу приближался к сайгакам. Они подпускали меня не ближе двухсот пятидесяти метров, так что я еще раз убедился, что измерения, проделанные Володей с Сашей, были верны.

Я попробовал подползать, точнее, подвигаться к сайгакам на четвереньках. Ползти с дорогим фотоаппаратом, да еще с громоздкой треногой я не мог. И этот способ не’удался.

Наконец, я решил испытать свое счастье из засады. Но где было укрыться посреди степи? Оставалось просто залечь на ровном месте, надеясь, что сайгаки меня не опознают. Мы уже примерно знали маршруты движения групп в окрестностях лагеря. Дело было утром, когда сайгаки идут вверх, в сопки, и я устроился у них на пути, направил объектив навстречу.

Что-то поначалу мне не везло. То группа проходила не близко, то мне не нравился кадр. Я снимал «Салютом», а у него, как известно, «лягушачья» экспозиция: снимаешь всегда с нижней точки, потому что смотришь в видоискатель сверху. Есть умельцы, что держат «Салют» при съемке над головой, перевернув видоискатель вниз. Но для этого требуется немалая сноровка, которой я не обладал.

Я укрепил фотоаппарат на треноге, словно снимал не пугливых сайгаков, а отдыхающих на пляже, все приготовил и стал ждать. Потребовалось терпение. Группы сайгаков благополучно миновали меня. Один самец даже остановился в недоумении, долго смотрел на меня, видно, силясь понять, что это такое — на пяти ногах и в шляпе. Потом мне повезло. Большое стадо вышло на меня прямо в лоб. Первые снимки я делал еще издалека, потом стал экономить кадры. Дождался, что сайгаки обступили меня со всех сторон. Это правда — некоторые кормились в десятке метров! Только те, которые могли со мной столкнуться, вдруг начинали меня рассматривать, даже шарахались на пробу — не погонюсь ли. Но я стоял неподвижно, только руки крутили рукоятки.

Когда надоело снимать с одного места, я стал подходить к группам. Только сгибался и держал треногу с фотоаппаратом перед собой. Стада подпускали совсем близко.

Когда рассказывал в лагере ребятам, сам удивлялся такой непонятливости сайгаков. Володя слушал ревниво. Он принес на себе хорошего рогача, добыл его с великим трудом, несколько часов подползал на животе к стадам, караулил их, затаив дыхание.

Когда снимали с головы сайгака шкуру, случайно резанули под глазом, вскрыли мешок подглазничной железы, испачкались в пахучем секрете. Запах потом преследовал меня не один день, не хотелось и мяса. Казахи считают эти железы ядовитыми, выбрасывают голову или хотя бы вырезают железы. Наверное, не на всех людей запах действует одинаково. Саша с Володей отнеслись к нему куда равнодушнее, чем я.

Возле костра мы бы чувствовали себя как дома. Но мы не зажгли костер, словно были в дозоре. Притаились, слились с темнотой. Неподалеку маячили силуэты стреноженных, пасущихся коней.

Далеко за полночь мы говорили о степи, о себе, о будущем. И были уверены, что все состоится, всего добьемся. Степь открылась нам, стала своей, не опасной.

Два года назад меня привез к Токаю начконь, перечислил, как принято, тех, кто меня прислал:

Замминистра написал, начальник областного управления написал, начальник районного управления написал, директор конезавода мне сказал, я тебе говорю: «Вот товарищ из Москвы, будет с тобой работать».

И вдруг все мои поручители приехали в Каратам. Один за другим подкатили к нашим палаткам три газика, и начальство, важное, нарядное, оказалось в нашей молодежной компании. Как раз у Кати поспел обед. Мы пригласили гостей к столу, поставили перед каждым миску каши и кружку компота. Они веселились, как дети:

Манную кашу едят! Мы будем манную кашу есть! Компот вместо коньяка!

Громоздкие немолодые мужчины от души радовались нашему угощению, компании, молодости. Потом мы вместе осматривали табун. Начальство оказалось дотошным и опытным, сразу заметило, что кони пока ненагуляны — мешали жара и гнус. Бедный Токай огорчался, пытался спорить, хотя и он понимал, что правы приезжие, слишком подолгу стоит табун «в кучку», лошадям и душно, и голодно. Их бы угнать подальше в мелкосопочник, где попрохладнее. Не держаться за насиженный Каратам.

Вечером собрались в юрте бригадира. После барашка, после чая с баурсаками завязался общий разговор о пастушестве, о ??степи, о лошадях. Заместитель министра Казахстана припомнил нашу встречу в Алма-Ате. И вдруг мне предложили создать проект «Города животноводов». Говорили о городе, потому что хотели подчеркнуть, что все здесь будет по-новому. Однако мне да-валг полную свободу, возможность преобразовать животноводство области так, как это подсказывала наука: и современная, и древняя. Проект можно было осуществить по договору между Академией наук и областными организациями.

Вернувшись домой, в лагерь, я долго обдумывал предложение. О сне и не думал. Записывал при свече возможные этапы работы, подсчитывал, сколько понадобится помощников, сколько лет труда.

Основу проекта, конечно, должна была составить карта пастбищ. Мне казалось несомненным, как много вреда приносит животноводству идея так называемых «всесезонных» пастбищ. Копытные любят длинную дорогу. Известны маршруты кочевий казахов, они были во много раз длиннее, чем в наше время. Отец Токая уходил на зимовку из Тургая в Кызылкумы и Приараль-ские Каракумы, это пятьсот километров по прямой. В малоснежной пустыне он кормил лошадей зимой, когда начинало теплеть, кочевал вслед за отступавшей снежной линией к северу, стараясь кормить табун только молодой зеленью, столь богатой питательными веществами. Старики понимали, что в июле нечего делать в жарких степях — надо уйти на север или в сопки, скармливать здесь траву, пока она свежа и доступна, зимой ее не возьмешь. При таком землепользовании на тех же пастбищах можно прокормить вдвое больше скота.

Как-то все это нарушилось. Области размежевались, поделили пастбища, словно все это не одно государство. Опять же решались проблемы быта казахов. Только вот что неправильно: тянули пастухов, а с ними и табуны поближе к библиотекам и баням, как будто нельзя было наоборот.

Конечно, все это нелегко восстановить. Ну да это не моя забота. Наше дело — проект, обоснования, расчеты. Многое найдем в книгах, кое-что сделаем сами: проследим, когда зеленеет трава, зацветают пустыня, степь, горы, рассчитаем сроки движения, нормы пастьбы.

Одной ботаникой не ограничимся. Маршруты нужно наметить естественные, чтобы табун сам шел, куда надо. Как говорил Токай: «Лошадь, как инженер, степь знает лучше нашего». Конечно, он преувеличивал. Расспросив старых чабанов, можно будет восстановить пути былых кочевок, ведь они уточнялись сотни лет. Но этого мало. Выпросим несколько сот лошадей, наденем на них номера, видные за километр, а может быть, и радиопередатчики. Будем следить, какие пути они выберут. Получится ли? Ведь лошади давно забыли, где они — Кызылкумы. Эта память передается от матери к дочери, от косячного жеребца — сыновьям. Теперь и лошадям надо все запоминать заново.

Да, с передатчиками! Этот нехитрый прибор поможет во многом. Даже во время ночных дежурств. Пастух завернулся в тулуп, дремлет, а на другом конце табуна волки ловят жеребенка, косячник сражается в одиночку. Мы повесим ему на шею передатчик в паре с шагомером. На табун нужно тридцать передатчиков, у табунщика — приемник. Все спокойно — пастух слышит: «бип-бип-бип», шагомер отсчитывает неторопливые шаги жеребца. Напала стая волков, сумятица в табуне — в приемнике разом зачастили гудки, тут и лентяй проснется.

Вообще над управлением табуном мы поработаем. Это наш любимый вопросик. От предвкушения возможных находок, удач я даже засмеялся. Да, предстояла

горячая работа.

Мысли бежали дальше. Я представил себе бригады на дальних дорогах. Пойдут ли люди на это? Теперь все тянутся к теплу, к телевизору. Но почему без них? Строить базы. Пусть они будут открытыми для всех бригад, лишь бы по-хозяйски к ним относились. Конечно, ремонт, подвоз горючего, продовольствия должны быть обеспечены. Одному хозяйству здесь не справиться: велики расстояния, разные области. Надо создать мощные управления: со своим транспортом, авиацией, связью. На пастбищах нужны резервные запасы сена, кошары, заслоны от ветра, изгороди.

Да, изгороди — это трудно, но очень важно. Их надо расположить так, чтобы стада шли словно в широких коридорах. И чтобы изгороди не мешали, а помогали животным пастись: направляли их на лучшие пастбища, предупреждали отколы в сторону. Здесь большой опыт у австралийцев и американцев. Хорошо бы съездить в Австралию, самому посмотреть, как обустроены пастбища.

Спланировать правильно систему изгородей — это очень сложно. Тем более что предстоит пасти лошадей, овец, коров, верблюдов, и здесь же необходимы сайгаки, джейраны, куланы, кабаны. В степи для каждого вида есть свой корм. Какая глупость была извести верблюдов в Тургае! Прекрасные, никому не мешавшие звери, а их корм лишь частично доступен овцам, большая часть его сейчас не используется. Конечно, необходимо учесть и диких копытных. Они освоят участки, недоступные домашним. Чем сложнее комплекс видов, тем устойчивее сообщество, тем более оно продуктивно.

Я незаметно заснул, даже не влез в спальный мешок. На рассвете, продрогнув, я очнулся, вылез из палатки. Все вокруг было серо от росы. Если дождаться, когда солнце заглянет в Каратам, каждая травинка засверкает, засеребрится.

Спать не хотелось, и я принялся готовить завтрак. Принес воды, поставил на огонь чайник и кастрюлю. Пока они грелись, сходил к коням, посмотрел, в порядке ли на них путы. Случалось, запутавшись в веревке, кони подолгу стояли, не кормились.

Мысли о «городе животноводов» не оставляли меня. Проект можно бы составить за три — пять лет, но сколько потребовала бы перестройка хозяйства? Животноводство — это очень крупная отрасль. При всех недостатках сейчас создался привычный порядок, сложилась технология, к ним все приспособились: и древняя наука пастухов, и быт, и культура.

При перестройке неизбежны ошибки, проект — это всего лишь замысел, его надо еще проверить, осуществить. Сначала в одной бригаде, в одном совхозе. Если быть честным, на перестройку уйдет двадцать лет, да и не должно быть в таком деле конца, нужно улучшать и улучшать. Рано или поздно встанет вопрос о принципиально новом животноводстве — без содержания животных в стадах. Много тысяч лет назад наши предки открыли этот способ подчинения, управления копытными. Но пришло время идти дальше, искать новые принципы.

<<< Назад
Вперед >>>

Генерация: 1.306. Запросов К БД/Cache: 3 / 1
Вверх Вниз