Книга: История леса. Взгляд из Германии

XIX. Устойчивое пользование и научное лесоводство

<<< Назад
Вперед >>>

XIX. Устойчивое пользование и научное лесоводство

Ганс Карл фон Карловиц и другие специалисты, вынужденные смотреть на лес с экономической точки зрения, то есть думать о том, чтобы иметь достаточное количество топлива для переработки полезных ископаемых, добычи соли, выплавки руды и проч., первыми заговорили о принципе устойчивости, о стремлении к долговременному неистощительному лесопользованию. Этот принцип в последующие столетия не только превратился в кредо немецкой лесной науки, но был перенесен в сферу охраны природы вообще. И если сначала принцип преследовал чисто экономические цели и достижения, то позже понятие устойчивости стало трактоваться скорее с экологических позиций.

Давно уже было ясно, что леса не только представляют собой идеальные ценности, как это было описано в предыдущей главе, но и легко переводятся в деньги. Князья XVIII века хотели не только обеспечивать топливом свои солеварни и рудоплавильни, но и торговать собственно древесиной. Экспорт леса имел для немецких княжеств очень большое значение – вместе со всей системой плотового сплава он был важным источником дохода. Хвойные леса, древесина которых имела высокую плавучесть и потому была особенно удобна для транспортировки, произрастали прежде всего в горах юга Германии, и потому основной доход от торговли лесом на территории Центральной Европы шел в эти регионы.

Для реализации принципа устойчивого лесопользования владетельные князья нуждались в хорошо образованных специалистах лесной службы. Примечательно, что система лесного образования начала формироваться в то же время, когда Клопшток воспевал в своей оде дубы (1767) и когда был основан «Союз дубравы» (1772). В 1763 году Ганс Дитрих фон Цантир открыл в городке Вернигероде в Гарце первую школу мастеров лесного дела, в 1770 году была основана Лесная академия в Берлине, а в 1772-м – Лесная школа в Солитюде под Штутгартом. В 1780 году прочитаны первые лекции по лесному делу в Гёттингене, а в 1785 году Генрих Котта[118] открыл лесное училище в тюрингенском Цилльбахе, из которого впоследствии выросла знаменитая Лесная академия в Тарандте (Саксония).

Лесное образование с самого начала было очень разносторонним, его характеристикой сразу стал и по сей день остается широкий список преподаваемых дисциплин. Генрих Котта в одном из первых учебников по лесному хозяйству разделил все предметы на начальные (Grundlehren) и основные (Hauptlehren). К начальным он отнес пропедевтические курсы математики и естествознания, в которое входили физика или учение о природе, химия и естественная история. Раздел основных предметов Котта начал с лесоводства, в котором, с одной стороны, шла речь о методах выращивания древесных растений, а с другой – о методах рубки. Далее автор переходил к побочным формам лесопользования – таким как охота, сбор лесного опада, выпас скота в лесу под присмотром пастуха (правда, к тому времени такой выпас был уже либо прекращен, либо находился в процессе ликвидации), добыча торфа. Затем следовала глава об охране лесных угодий, имелась в виду охрана от людей, диких животных, вредных растений и природных катаклизмов, в первую очередь неблагоприятной погоды. Тема следующей главы – лесоустройство, в рамках которого уже более 200 лет обсуждаются и пересматриваются цели хозяйственного использования лесонасаждений. Следующий раздел Котта посвятил оценке стоимости лесов, а последний – своду законов о лесах. В заключение следовали главы из «соседних областей знаний»: перевозка леса, угледобыча, добыча и производства пека, устройство песчаников (сегодня мы бы назвали это закреплением песчаных дюн с помощью лесопосадок), лесное и охотничье право.

Часть этих учебных дисциплин обязана своим появлением практическому опыту, остальные же курсы, согласно княжеским распоряжениям, должны были организовывать и преподавать в качестве «прикладных» профессора других специальностей. Так сформировались лесная ботаника, лесная зоология, лесная энтомология, экономика и организация производства в сфере лесного хозяйства, лесное право, а вскоре и история лесов. Лесные науки не объединились в единую специальность, как это произошло, например, с учением о древностях, историей искусства или химией; скорее наоборот, наука о лесах всегда состояла из различных предметов, и, вероятно, это объясняется тем, что она не была «изобретена» в университете, а родилась вне академических стен по указанию государства или как минимум по его побуждению.

Служащие лесных ведомств, получившие высшее образование и назначенные государством на свои должности наряду с егерями (сотрудниками охотничьих ведомств) отвечали за состояние лесов. До революции 1848 года право на охоту оставалось, как правило, привилегией знати. Когда после этой даты была разрешена и стала широко распространяться общегражданская охота, повсюду уже были назначены профессиональные лесничие (фёрстеры). Они могли приобретать право на охоту в своих участках (форстах), однако это не всегда делалось именно так. Во многих случаях право на охоту на определенном участке леса получал не работающий на нем лесничий, а кто-то другой. В настоящее время за определенный участок угодий отвечают по большей части как лесничий (фёрстер), так и сотрудник охотничьей службы (егерь), причем деятельность лесничего сохраняет профессиональный характер, а охотой занимаются либо по совместительству, либо в качестве очень серьезного «хобби».

Одной из главных задач лесничих, имевших теперь более солидное образование, была полная ликвидация сервитутов[119] – многочисленных форм побочного лесопользования. Хотя уже с XVIII века во многих лесах был прекращен выпас скота, а сбор опада и подсочка деревьев значительно сократились, однако общий процесс разделения на лес и земли сельскохозяйственного назначения в начале XIX века еще был далек от завершения. Сельское население повсюду очень не любило лесничих, ведь они отвечали за перевод земель, ранее используемых как общинные (альменда), в специализированные лесные – форсты[120], где любая сельскохозяйственная деятельность запрещалась. С точки зрения крестьян, прежде всего сельской бедноты, владевшей скотом, но не имевшей земли, княжеские распоряжения о новых форстах были ничем иным, как отъемом у них части хозяйственных земель. К тому же лесничий был обыкновенно человеком приезжим, чужаком, для местных жителей он зачастую оказывался первым представителем государственных служб, с которым они имели дело. Лесничие без устали боролись с браконьерством, и благодаря превосходному образованию преуспевали в этой борьбе. Не удивительно, что одновременно с усилением лесной администрации появляются многочисленные легенды об охотниках-браконьерах. Многие из таких «вольных стрелков» представлены в легендах героями-мучениками, добрая слава о них разошлась не только среди крестьян, но и в куда более широких кругах[121].

Хотя часть лесничих ратовала за сохранение как минимум некоторых побочных пользований, общая тенденция к ликвидации сервитутов была вполне отчетлива. В реальной жизни их исчезновение объяснялось не стремлением защитить леса, а тем, что промыслы перестали приносить прибыль. Появление минеральных удобрений сделало невыгодным использование лесного опада и подстилки. Хорошо удобренные многопольные пастбища были куда доходнее, чем выпас скота в лесах и на выгонах, тем более что не надо было платить пастуху. Отправляться в лес за дубильным корьем или смолой потеряло смысл, когда на рынке появились синтетические дубильные средства, а нефтяная промышленность начала вырабатывать синтетические смолы.

В ходе деления площадей на лесные, предназначенные для роста деревьев, и открытые, сельскохозяйственные наиболее плодородные участки отводились под земледелие. Лесному хозяйству, напротив, доставались земли, тяжелые для земледелия, или такие, где оно не было прибыльным. Лес сажали на крутых склонах, скудных и маломощных почвах, дюнах, которые таким образом закрепляли, на истощенных чрезмерным пользованием, ни к чему более не пригодных пустырях. Его сажали на месте брошенных в XIX веке крестьянских селений, потому что на доход с земли нельзя было купить минеральные удобрения и провести мелиорацию. Создание искусственных лесов усилило и без того заметный контраст между сельским ландшафтом низин и холмов, с одной стороны, и более высокими горами, затянутыми лесом, – с другой.

Значительную часть истории воздействие человека на лес оставалось более или менее опосредованным. Теперь человек стал определяющим фактором, появились полностью искусственные формы лесов. В первое время в таких лесах играли ведущую роль даже не деревья – важен был юридический статус, лес нужно было признать «лесом» в юридическом смысле. Ученый-лесовод Фридрих фон Бургсдорф в 1788 году определил понятие «лес» как «площадь, полностью отведенную для роста древесины», то есть «лес» стало означать уже не только площадь, занятую деревьями, но и ту, что лишь предназначена для их роста. Дефиниция Бургсдорфа удивительна, но разумна, так как только в тех местах, на которых, согласно принятому решению, должны были расти леса, они действительно могли вырасти. По дефиниции Бургсдорфа к лесным относились и площади сплошных вырубок. Теперь, когда «лес» был юридически определен, на географических картах сигнатуру «лес» получили все площади, отведенные под рост деревьев, из чего, правда, вовсе не обязательно следовало (следует), что все они действительно были лесом (или являются им сейчас).

Наиболее выгодно было сажать форсты на полностью безлесных или целиком вырубленных участках. Там легче всего было заложить напоминающую шахматную доску сеть кварталов-объездов с разделяющими их дорогами-просеками. Обустройство дорог требовало серьезных затрат, их нужно было укреплять, чтобы они могли долгое время служить для перевозки древесины. Прежде принято было, как и на проселочных дорогах, прокладывать новые колеи рядом со старыми, разбитыми. Теперь в форстах дороги клали на твердых насыпях и с обеих сторон окаймляли рвами. Помимо этого, сажали аллеи, засаживая деревьями сначала обочины дорог, а уже после этого – участки за их «спинами». Это заметно по тому, что вдоль дорог часто растут деревья других видов, нежели глубже в лесу. Аллеи служили и кулисами, скрывавшими ряды стоящих сзади деревьев (может быть, не столь красивых) и придававшими лесу обманчивую привлекательность.

Что именно высевать или высаживать на отдельных участках леса (выделах или кварталах), определялось при регулярном лесоустройстве – официально организованном планировании каждого выдела. Еще в княжеских дендрариях проводились опытные посадки различных видов деревьев, привозимых со всего мира. Так что выбор был не только из отечественных видов, но и из других – например, дугласии, робинии и сербской ели. Наибольшей поддержкой пользовались различные виды елей. Во-первых, ель очень быстро растет, так что посадки ели обещали дать в скором времени максимально возможный объем ценной древесины. Во-вторых, древесину хвойных деревьев легко транспортировать по воде. В-третьих, ожидалось, что ель будет хорошо расти даже на неплодородных почвах. Только на самых бедных почвах, прежде всего песчаных, вместо ели высаживали сосну, древесина которой была менее ценной, но также обладала высокой плавучестью.

Особенно активно шли посадки еловых лесов в Пруссии. Это государство с невысокой численностью населения и весьма значительной площадью после Венского конгресса 1815 года[122] простиралось от Мемеля (сегодня – Клайпеда, Литва) до Рейна. Однако естественные еловые леса росли лишь в некоторых частях Восточной Пруссии и Шлезии (Силезии), а также на вершинах Гарца. Через Пруссию протекали несколько крупных рек, служивших для плотового сплава хвойного леса (прежде всего, ели); ель (или пихта) входила в состав плотов, сплавляемых по Одеру, Эльбе и Рейну. Безусловно, для Пруссии с ее большими площадями и малой плотностью населения было бы очень выгодно самой торговать еловым лесом, переправляя его плотами по рекам, а не зависеть от поставок хвойных из Южной Германии. Таким образом, ель, в естественных условиях в этой стране почти не встречавшаяся, стала «прусским деревом», и по всей Пруссии «голова к голове» выстроились ровные колонны еловых посадок, вызывающие стойкие ассоциации с марширующими в строгих порядках военными формированиями[123].

В молодых форстах ели высаживали слишком близко друг к другу. Уже через несколько лет насаждения прореживали. Вырубаемым в форстах маленьким елочкам нашлось особое применение: самые красивые из них продавали в качестве рождественских деревьев, и с XIX века они стали неотъемлемой принадлежностью немецкой (прусской) рождественской традиции. Прежде использовавшиеся в этой роли вечнозеленые растения, такие как падуб или омела, вышли из моды; сегодня их зелень служит рождественским украшением только в Западной Европе, где не сажали или почти не сажали ель.

В форстах либо высевали семена деревьев, либо высаживали деревца, подрощенные в питомниках. Посадка саженцев давала лучшие результаты, потому что на отведенных для создания искусственных лесов площадях было очень много животных, маленькие проростки часто выедались, а подросшие деревца были сильнее и устойчивее. Лесопитомники создавались в различных местах – в пределах деревень на бывших пахотных землях, в центрально расположенных населенных пунктах. В Пруссии создание первых питомников относится к 1821 году. Крупные питомники возникли к западу от Гамбурга, вокруг Пиннеберга и Хальстенбека, в Рете под Лейпцигом, Меккенхайме под Бонном и во многих других местах. Ассортимент их включал (и включает) не только лесные породы, но и кустарники для живых изгородей и городских садов и газонов, а также плодовые деревья. Правда, в XIX веке многие из них лишь закладывались, основной рост и успехи этих предприятий, формирующих сегодня облик целых провинций, начались в первой половине XX века. Все населенные пункты, в которых создавались питомники, имели железнодорожное сообщение, история лесопитомников связана с развитием сети железных дорог, по которым молодые деревья и кустарники доставляли к местам назначения.

Устройство форстов требовало соблюдения множества условий. Нужно было не только думать о том, где высевать семена, или, желательно, выращивать саженцы, но и построить лесничество – это делалось по большей части на лесных опушках или по окраинам деревень, часто в живописной местности, и обустроить участки для охоты – той формы побочного лесопользования, которая ни при каких обстоятельствах не подлежала ликвидации. Специально расчищались поляны, куда можно было привлекать дичь. Порой их даже распахивали и засевали полевыми культурами или выставляли ясли с подкормкой. На просеках ставили охотничьи вышки в несколько метров высотой для хорошего обзора и чтобы звери не учуяли запах охотника.

Хотя леса, созданные лесными службами, были чисто искусственными, но вскоре они стали восприниматься, хотя в основном подсознательно, как естественные. Ведь для Центральной Европы лес был естественным ландшафтом, и люди считали, что он всегда был и остается природой, какие бы породы его ни составляли. Но уже в XIX веке, когда только начали массово сажать леса, их создатели задумывались об эстетике будущих ландшафтов. В 1855 году главный советник по лесу Генрих Христиан Буркгард опубликовал книгу «S?en und Pflanzen nach forstlicher Praxis. Ein Beitrag zur Holzerziehung»[124], в которой описал процесс создания форстов из отдельных видов деревьев. Единственная глава, в которой лес выступает как целое, посвящалась «украшению лесов». Этот пример показывает, что поэтическое преклонение перед лесом, его символическое значение оставались в человеческом сознании всегда и везде. «Леса – лучшие украшения стран и земель», – так звучит первая фраза этой главы.

Живые памятники отцов, величественные деревья, у них есть и иное предназначение, чем служить источником прибыли. – И хотя давно миновали времена священных рощ, но и сегодня притихший торжественный лес вселяет мир и упокоение в душу одинокого странника, каких ему никогда не испытать в людской суете.

Буркгард рекомендует оформлять «изящные изгибы» дорог, не рубить ветви деревьев, выходящих на опушку, или обрамлять насаждения «приветливыми лиственными деревьями».

Места, интересные с исторической точки зрения, а также наиболее оживленные точки, нужно выделять, где только позволяет основное насаждение, посадками заметных для глаза благородных видов или сохранять здесь отдельные особо привлекательные деревья. Руины зданий, скальные стены нельзя полностью лишать их зеленого обрамления, а при рубке леса на высоких горах следует по возможности оставлять несколько наиболее стойких деревьев, и они станут символом всей округи.

Работа лесничего, соблюдающего в процессе посадки лесов эти и другие принципы (а сегодня в лесах можно видеть, что многие лесоводы думали и действовали с учетом критериев ландшафтного дизайна), не сильно отличалась от работы ландшафтного дизайнера в (английском) парке XIX века. Это признавал и Буркгард, правда, при этом он делал резкое замечание: «Садовым постройкам и подобному не место в лесах. В так называемых „лесных садах“ в этом отношении часто заходят слишком далеко, затейливая вычурность может привести к излишним расходам, не отвечая ни соображениям пользы, ни чувству красоты». Вопросы эстетики лесопосадок поднимались и позже: в 1885 году Генрих фон Залиш написал учебник по эстетике леса, претерпевший множество переизданий, последние из которых вышли уже в XX веке. Но значение создаваемых лесов для культуры в целом, их общественная функция, польза для общего блага осознавались уже в XIX веке.

Методы создания насаждений (посев семян, выращивание саженцев) и методы рубки и обработки древесины также поначалу были уделом практиков, а уже впоследствии – предметом научной дискуссии. При выборочных рубках из лесов изымаются только отдельные деревья. В начале XIX века этот метод был не слишком популярен, потому что при этом постоянно вырубалась наиболее ценная древесина, а менее ценная оставалась на корню, так что общая ценность леса снижалась. Однако выборочные рубки можно было регулировать, и такая форма пользования получила впоследствии признание.

Альтернативой выборочным были прежде всего сплошные рубки, когда отдельные участки леса, «выделы», полностью вырубали, а после этого вновь засаживали. Для поддержки естественного возобновления на площадях сплошных рубок в качестве источников семян оставляли отдельные деревья, которые изымали после того, как всходила обильная молодая поросль.

Выборочные и сплошные рубки, обсуждаемые специалистами XVIII и XIX веков, были, в сущности, очень давними формами пользования. Новыми для того времени были рубки «зонтичные», при которых на определенной площади оставляли на корню большое число старых деревьев. По прошествии сезона, после того как эти деревья давали значительные объемы семян, из которых прорастали молодые деревца, можно было вырубать и их. Существовало и множество других форм рубок, промежуточных между этими тремя основными. Их испытывали, обсуждали и отказывались от них. Литература по лесному хозяйству изобилует указаниями, инструкциями и описаниями опыта.

Вплоть до середины XIX века состояние лесов в целом не улучшалось. Потребность в древесине была настолько высока, что устойчивое лесопользование оставалось практически недостижимым: начинающаяся индустриализация требовала топлива, объемы переплавляемой руды увеличивались, что грозило сильнейшим дефицитом леса. Однако вскоре давление на леса резко ослабело: появились новые источники энергии, доступ к которым открыло изобретение паровых машин и их применение в различных сферах промышленности. Паровые машины стали обслуживать вентиляционные сооружения и башенные копры, необходимые для проходки штолен на большой глубине. Стала возможной добыча каменного угля с глубины сотен метров, разработка бурого угля в гигантских открытых карьерах. С больших глубин начали извлекать калийные соли – сырье для изготовления минеральных удобрений. Лесной опад и подстилка теперь не требовались. На ткацких станках, приводимых в действие паровым двигателем, легче было обрабатывать хлопок (позже также синтетическое волокно), чем шерсть, поэтому снизилась экономическая привлекательность овцеводства. Пастбища на значительных площадях оказались заброшенными и попали в категорию земель, подлежащих засаживанию искусственными лесами, например, в Айфеле, Зауэрланде или Люнебургской пустоши. В Зауэрландском округе Мешеде только в первой половине XIX века было от 20 тысяч до 30 тысяч овец, в 1913 году – меньше 10 тысяч, а позже и еще меньше.

Появление минерального топлива сыграло решающую роль в судьбе лесов. На смену дровам и древесному углю пришел уголь ископаемый. Его стали использовать для выплавки руды, работы паровых машин, отопления домов и др. Правда, давление на леса снизилось не сразу и не везде, повсеместным этот процесс стал только тогда, когда в дальние регионы провели железные дороги. Вот тогда экономика перешла на новый вид топлива в течение буквально нескольких лет: если до 1851 года для производства чугуна в горно-промышленном округе Дортмунд использовали по большей части древесный уголь, то с 1860 года его применяли, напротив, лишь в очень малых количествах. Начиная с 1856 года более 90 % энергии для выработки чугуна получали сжиганием кокса. Теперь могли полноценно расти искусственные леса: к примеру, с 1864 года по 1939-й площадь лесов в округе Люнебург выросла со 170 тысяч до 352 тысяч гектаров.

Лесоводов XIX века не раз упрекали в том, что они сажали хвойные, а не лиственные породы. Неплодородные почвы, на которых в основном производились искусственные посадки, подвергались дальнейшему окислению из-за хвойного опада, трудно поддающегося разложению. Кроме того, посадки ели принесли далеко не такую высокую прибыль, как ожидалось. В них распространялись короеды и другие вредители, кроме того, бушевали ветровалы. Но самое главное – уже через несколько десятилетий сильно снизился спрос на еловую древесину. На мировой рынок она в избытке и гораздо дешевле, чем из Центральной Европы, поступала из бореальных зон Канады, Финляндии и России. Даже с учетом того, что ель требовалась для изготовления шпал, телеграфных столбов, крепежных конструкций в штольнях и производства бумаги, предложение елового леса на рынке вскоре превысило спрос, тем более что площади лесов начиная с 1850 года сильно увеличились. Но, с другой стороны, создание искусственных лесов благотворно сказалось на климате и способствовало снижению почвенной эрозии. Поэтому общий взнос лесоводов XIX века в культуру заслуживает уважения и высокой оценки, их деятельность привела к тому, что значительная часть Центральной Европы вновь покрылась лесом.

Итак, в отличие от других стран, где бывшие сельскохозяйственные земли остались залежами, в Центральной Европе их отвели под новую форму пользования. Это решающим образом сказалось на ландшафтной самобытности региона.

Поскольку дерево перестало быть основным источником энергии, то стало возрастать его значение в других сферах жизни: строительстве домов, изготовлении мебели и производстве бумаги. Промышленные предприятия, специализирующиеся на этих видах деятельности, в XIX веке расцвели.

<<< Назад
Вперед >>>
Оглавление статьи/книги

Генерация: 0.485. Запросов К БД/Cache: 3 / 1
Вверх Вниз