Книга: Гендер и власть. Общество, личность и гендерная политика

Глава 10 Личность как практика

<<< Назад
Вперед >>>

Глава 10

Личность как практика

Личность, общество и история жизни

В Главах 8 и 9 было описано, как структуры гендерных отношений входят в личную жизнь человека и формируют его личность. Это вполне очевидный факт, но понять его довольно трудно. Входить в данном случае – это метафора, и мы имеем право спросить: что же все-таки входит в жизнь человека? Обладает ли личность какой-то особой субстанцией, как подразумевается при использовании другой популярной метафоры, когда говорят, что личность формируется, или складывается, в результате социального воздействия или давления, подобно тому как формируется глиняный сосуд в руках гончара?

Из критики теории социализации и обсуждения этого проекта в Главе 9 следует, что ответ на этот вопрос отрицательный. Составные элементы личности, традиционно обсуждаемые в психологии, – аттитюды, способности, влечения, вытеснения, фантазии и проч. – нельзя отделить от социальных интеракций. С другой стороны, практики имеют личностное измерение. Есть смысл, например, говорить о специфических эмоциональных проблемах конкретных социальных практик, например преподавания. (На самом деле это одна из тем, которые обсуждаются в современных исследованиях учителей.) С другой стороны, личность нуждается в социальном поле для самореализации. Люди, конечно, могут скрывать какие-то особенности своей личности. (Например, девочкам-подросткам, которые хотели бы встречаться с мальчиками, часто советуют вести себя так, чтобы не казаться умнее мальчиков.) Но личность в целом не скроешь. Более того, целенаправленные попытки подобного сокрытия обычно не бывают слишком удачными. Как Фрейд говорил в связи с симптоматическими действиями,

[И]меющий глаза и уши сам может убедиться в том, что ни один смертный не в состоянии хранить свои секреты. Если молчат уста, состояние человека выдает дрожание пальцев. Иными словами, предательство сочится из каждой поры его тела.

В данной главе рассуждения о гендере смыкаются с современными исследованиями в области социальной психологии, с которыми можно познакомиться по следующим работам: Ром Харре «Социальное существование» и «Личное существование», Пол Сикорд и др. «Объяснение поведения человека», Эдмунд Салливан «Критическая психология» и Джулиан Хенрик и др. «Изменение субъекта». Эти теоретики предприняли попытку выйти за пределы подхода, который связывает психологию с категорией индивида, за пределы представления о том, что лабораторный эксперимент – это образцовый метод исследования, и за пределы концептуализации социального контекста как переменной, которую следует связывать с поведением. Вместо этого предлагается рассматривать личность в историческом контексте. Как замечает Харре, сама идея индивидуального характера и Я является продуктом коллективов, конкретных обществ. При подобном подходе подчеркиваются ситуационные смыслы действия и исследуется, как личная жизнь конструируется через игру социальных отношений. Как говорит Салливан, «личность – это личность, постольку поскольку существует отношение Я и Ты», мир личности реляционен.

В настоящей книге личность рассматривается как социальная практика, а не как сущность, отличная от общества. Личность – это то, что люди делают, точно так же как и социальные отношения – это то, что люди делают, и их действия осуществляются в рамках социальных отношений. Тем не менее существует некое отличие, делающее личность самостоятельным объектом изучения. Личность – это практика, рассматриваемая под определенным углом зрения, который я называю перспективой истории жизни. Психологические концепции личности, в которых базовой формой понимания данного предмета служит исследование случаев, тем самым становятся важным источником социального анализа. Практически забытая книга Джона Долларда «Критерии истории жизни» – блестящее изложение ранних вариантов такого подхода, иллюстрирующее этот тезис.

Издержки индивидуализма, наблюдающиеся во многих исследованиях историй конкретных случаев, состоят в том, что динамика может трактоваться исключительно как внутренняя. В силу этого история жизни считается единственной формой, в терминах которой может пониматься практика. Структурный и институциональный анализ в Части II настоящей книги показывает, что подобная позиция непригодна для анализа гендера. Наиболее глубокие исследования случаев, в их числе «Каста и класс в южном городе» Долларда, сочетают логику истории жизни с логикой институционального анализа.

По крайней мере в нашем обществе люди проще всего воспринимают себя и свои практики в терминах траектории жизни – личного прошлого и личного будущего. Время в жизни личности может также восприниматься в терминах жизненного цикла, и значительная доля научных исследований семьи, детства и юношества, а также старения осуществляется с этой точки зрения. Но история не циклична, и личная история не является просто потоком. Это конструкция, это нечто созидаемое.

Созидаются, если говорить конкретно, гармоничность, разумность, понятность и удобство социальных отношений человека на протяжении времени. Особую важность имеет в этом контексте представление Сартра об унификации и объединении личной жизни. Без использования этого понятия социальный анализ сводит жизнь к собранию ролей, которые надо усвоить, к ожиданиям, которые надо реализовать, или к структурным позициям, которые надо занять, т. е. к человеку, который есть совокупность его ролей, Homo sociologicus Ральфа Дарендорфа. Некоторые последние работы, посвященные конструированию субъектов дискурсами и созданные под влиянием Альтюссера и Фуко, очень близко подходят к этому понятию.

В своей книге «Бытие и ничто» Сартр трактует историю жизни как унификацию, которая подчинена единому принципу, структурирующему множественные следствия некоторого исходного, системообразующего выбора. В Главе 9 уже говорилось о том, что подобная точка зрения упрощает представление о личности и упускает из виду значение противоречия. Даже в модели Сартра предусматривается множественность исходных выборов. Но важнее то, что сложности жизни личности возникают в результате структурных противоречий, которые выходят за пределы жизни отдельного человека.

Однако сколько бы ни было известно подробностей о данной жизни, жизнь личности остается непонятной, если не принимать во внимание структурные основания практики. Поразительным примером тому служит попытка дать исчерпывающую картину личности, предпринятая Робертом Уайтом в работе «Течение жизни» («Life in progress»). Уайт осуществил масштабное лонгитюдное исследование, проследив жизнь трех нормальных американцев из высшего класса, начиная с годов ученичества и заканчивая зрелым возрастом. Он провел с ними колоссальное количество психологических тестов, а также использовал интервью и эссе. Это исследование столь же детально, сколь и тривиально по своим результатам. Поскольку в нем отсутствуют вопросы относительно структуры, которые помогли бы организовать материал, оно эклектично, невыразительно и слегка сдобрено идеологией естественного роста, присущей концепции жизненного цикла.

Полной противоположностью ему является проведенное Фрейдом исследование русского представителя высшего класса, так называемый случай Человека-волка. Следует отметить, что Фрейд ни в грош не ставил теорию социальной структуры, но как терапевт он был исключительно чувствителен к влиянию структуры на динамику личной жизни. Человек-волк – это клубок противоречий, и его личность противоречива потому, что предъявленные ему элементы эмоциональной жизни невозможно было уложить в связное и внутренне согласованное целое. Очевидно, что классовые отношения между крестьянами и помещиками в предреволюционной России были напряженными. Описываемый случай показывает, как эти отношения накладывались на гендерную динамику, проявляясь в амбивалентности отношений между мужем и женой; в разделении труда между слугами, ухаживавшими за детьми, и прочей челядью; в соперничестве между девочками и мальчиками, чтобы выстроилось домохозяйство, которое для маленького мальчика превратилось в минное поле. Мой опыт интервьюирования в исследовании историй жизни свидетельствует, что представление о противоречивых основаниях жизни личности служит полезным обобщением, применимым к значительному числу случаев. Жизненные ситуации, предъявляемые формирующейся личности, аморфны и неудобоваримы, унификация обычно трудна, а иногда и вовсе невозможна. Формирующаяся модель жизни личности часто характеризуется внутренней бессвязностью, несогласованностью или разрывами. Сартр не принимает во внимание, что практика унификации, подобно всем другим практикам, может оказаться неудачной. Некоторые теоретики даже предполагают, что современное общество требует от личности внутренних разрывов. Лэнг в своей работе «Политика опыта» утверждает, что именно таким образом достигается нормальность в сумасшедшем обществе. В этом же ключе высказываются некоторые феминистские критики внешнего вида, который формируется в соответствии с канонами конвенциональной фемининности.

Жизнь человека – это не монада без окон. Люди осознают себя, делясь своими опытами прошлого и настоящего с другими, ведь мы «члены друг другу», как говорит апостол Павел (Послание к Ефесянам, 4: 25). Подобные опыты сопереживания могут быть столь же интимными, сколь интимны истории любви или брака, известные только двум вовлеченным в эти отношения людям. Но они могут быть и такими же публичными, как заседания парламента.

Коллективная практика несводима к сумме индивидуальных практик. Строго говоря, вообще не существует такой вещи, как индивидуальная практика. Это словосочетание является продуктом абстрагирования от ткани реляционного поведения. Даже мастурбация предполагает социально сконструированные фантазии, техники полового возбуждения и какое-то минимальное сообщество, в котором мастурбирующий человек становится объектом своего собственного катексиса.

Таким образом, личная жизнь – это тропа через поле практик, следующих целому ряду приемов коллективной логики и реагирующих на целый ряд структурных условий, которые обычно накладываются друг на друга и часто друг другу противоречат. Неудивительно, что теории жизни личности, которые реифицируют индивидуума и его черты, такие как теории черт характеров и шкалированные концепции гендера, обсуждавшиеся в Главе 8, дают очень слабое представление о реальности. Структура личности не является структурой предмета. Это один из способов унификации разнообразных и часто противоречивых практик.

Так, понятие личности логически согласуется с понятием института, являющегося другой эмпирической унификацией практик. Гендерный анализ личности должен быть направлен на тот же самый репертуар структур, что и гендерный анализ институтов (см. Главу 6). Определенные усилия в этом направлении уже прилагаются. Так, анализ структур катексиса весьма популярен в классическом психоанализе. Наброски анализа структур власти были сделаны Шуламит Файерстоун, а также психоаналитиками, интересовавшимися колониализмом: Октаве Манони и Францем Фаноном. Наименее популярен анализ личности в терминах структуры труда, хотя в зачаточном состоянии он содержится в работах немецкого психолога Фригги Хауг и теоретических трудах Эдмунда Салливана (Канада).

Модель практики может показаться подвижной, если она формулируется в терминах системообразующих противоречий и диалектики, напряженностей, многослойности и исторических трансформаций. Если у нее на протяжении долгого времени сохраняется одна форма, то это обусловлено тем, что для этого сохранения предпринимается множество усилий. Жизнь семьи Принсов, о которой говорилось в Главе 1, служит тому примером. Другой аналогичный пример – модель, обнаруженная нами в результате исследования семей бизнесменов и профессионалов в работе «Менеджеры и их жены», написанной Дж. М. и Р.Э. Пал (Pahl). В некоторых семьях личная жизнь их членов поддерживается в соответствии с определенным порядком благодаря колоссальному труду жен, которые не имеют собственной карьеры, но работа которых представляет собой непременное условие для внешне самостоятельного успеха их мужей.

Однако кроме этого важно фиксировать потенциал устойчивости данной организации практики. Там, где она воплощает в себе доминирующие социальные интересы, она формирует мотивации для приложения значительных усилий по защите status quo. Сила антифеминистских настроений среди мужчин, о которой пишет Уильям Дж. Гуд, иллюстрирует эту ситуацию. Личность не формирует (constitute) социальные интересы, а воплощает в себе отношения личности к социальным интересам, которые могут оказывать столь же сильное влияние, как мотивы. К таким отношениям относятся защита, идентификация, преданность и страх. В том случае, когда эти отношения пересекаются в жизни связанных друг с другом людей, формируется модель, способствующая защите от сильных стрессов. Вероятно, наиболее известный пример этого – стабильные браки.

Динамика личности не является отмычкой к обществу, как считало первое поколение фрейдистов, например Эрнст Джонс. Но она не является абсолютно иррелевантной по отношению к нему, как считают социологи-структуралисты. В контексте теории практики личность оказывается одной из основных сфер истории и политики. Она связана с другими сферами, такими как институт, но обладает своими собственными конфигурациями. Следующие части данной главы будут посвящены некоторым из этих конфигураций и гендерной политике, которая имеет место в этой сфере.

Историческая динамика личности

Историчность личности рассматривалась в социальной теории главным образом в разрезе построения исторических типологий характеров. Считалось, что определенный характер доминирует в течение какого-то исторического периода, а затем, с наступлением новой эпохи, заменяется другим. Классической последовательностью является типология Дэвида Рисмана. В своей книге «Одинокая толпа» он выделяет три характера: ориентированный на традицию, внутренне ориентированный и ориентированный на другого. Еще одна типология принадлежит Чарльзу Райху: Сознание I, Сознание II, Сознание III. Джон Кэрролл говорит о трех типах: пуританском, параноидальном и освобождающем (remissive). Проигрываются также многочисленные вариации на тему традиционный versus модерный. Пол Хох в своей книге «Белый герой, черный зверь» вместо последовательности характеров предлагает их чередование. С его точки зрения, два мужских характера, пуританин и плейбой, гоняются друг за другом на протяжении примерно 3000 лет истории человечества.

Гораздо более тонкий подход к данной проблеме развивался в исследованиях Франкфуртской школы, посвященных психологии фашизма. Эрик Фромм в своей работе «Страх и свобода» утверждает, что структура авторитарного характера послужила психологическим решением проблем отчуждения, возникших в условиях экономического и культурного развития капитализма, но не только их. В уже упоминавшейся книге «Авторитарная личность» жесткий характер, насыщенный предрассудками, противопоставляется другим типам характера, сформировавшимся при тех же самых условиях. Развиваемая в Главе 9 данной книги аргументация направлена на доказательство того, что множественность путей формирования гендера приводит к множественности в модели личности.

Историчность личности может быть понята как изменение – под воздействием динамики социальных отношений – точек напряжения в развитии личности и политики личной жизни. Нет необходимости предполагать последовательность доминирующих типов характера, чтобы анализировать изменения мотивации и организации личности. Это может быть сделано путем признания постоянно возникающих множеств ограничений и возможностей, в пределах которых образуется действительное разнообразие личностей.

Приложение этого подхода к анализу гендерного характера понятно в принципе, но трудноосуществимо на практике. Проиллюстрируем как проблемы, так и возможности этого подхода на примере недавних исследований истории фемининности.

Бим Эндрюс, автобиографию которой я цитировала в Главе 8, спрашивала: «Как жить правильно?» Хотя альтернативные типы фемининности, которые она наблюдала, интересовали ее сами по себе, самое замечательное в ее позиции было то, что она воспринимала их как выбор. В мире Бим присутствовала не единственная модель в качестве ее природного характера или неизбежной судьбы. Она была дочерью служанки, а свои юношеские годы провела в Кембридже в 1920-х годах, т. е. росла отнюдь не в обстановке жарких феминистских споров. Однако традиционная модель гендерных отношений и женственности была подорвана в южной Британии предыдущим поколением. Волнения в обществе, вызванные женским суфражистским движением, были одним из наиболее наглядных внешних проявлений этого процесса. Другими его проявлениями стали литературные споры вокруг новой женщины, новый приток женщин в тяжелую промышленность во время Первой мировой войны и мобилизация некоторых групп работниц в профсоюзы и кооперативное движение. Возможно, наиболее важным моментом в этом процессе стала система массового образования, позволившая девушкам из рабочего класса посещать начальную школу, а некоторым из них – продолжить свое образование в средней школе. Одной из этих девушек как раз и стала Бим Эндрюс, которая «чувствовала себя ужасно неудобно из-за того, что всегда училась лучше всех в классе» и которая училась в школе до четырнадцати с половиной лет. Этот опыт Бим, видимо, хорошо сочетался с сильным желанием ее матери держать ее «подальше от работы служанки» и ограждать от кружка тех ее сверстниц, которые были «женами и матерями уже с детского сада».

Подобный опыт для того времени был незаурядным, но не единичным. Он являлся частью исторического изменения в конструировании фемининности у более богатых слоев капиталистического мира. Аналогичное изменение можно проследить в некоторых частях Австралии благодаря последним исследованиям таких социологов и социальных историков, как Керрин Рейгер, Джилл Мэтьюз, Майкл Гилдинг, Энн Гейм и Розмари Прингл. Эти исследования показывают сложные институциональные изменения, произошедшие в первой половине XX века и повлиявшие на гендерные отношения в семье, государстве, на рынке труда и в сфере профессиональной занятости. К числу этих изменений как раз относятся те, которые коснулись жизни Бим Эндрюс: расширение образования для девочек и изменение его содержания; изменение структуры домохозяйства и разделения домашнего труда, которое довольно быстро свело на нет систему домашних слуг как массовой сферы занятости; рост сегмента офисной работы для женщин.

Совокупность этих институциональных изменений привела к тому, что в жизни молодых женщин встали новые проблемы, связанные с конструированием фемининности в подростковом возрасте и юности. Особенно важными представляются две из них. Первая – выбор профессии. Эта проблема пришла на смену выбору между следованием традиционному жизненному пути для женщины или протестом против него. Новая женщина – это, в сущности, женщина, сфера занятости которой лежит вне дома. Но главная проблема состояла не в выборе между разными видами труда, а скорее в изменении подходов к труду. В первые десятилетия XX века изменилось представление о домашней хозяйке как профессии. Наряду с другими вещами сюда входило развитие домоводства как гендеризованного учебного предмета. До этого времени оплачиваемая занятость женщины была вопросом нужды или респектабельности (в XIX веке трудовая аристократия и мелкие бизнесмены считали, что не работающая вне дома жена – признак профессиональной успешности ее мужа). Теперь она стала проблемой отказа от профессии домашней хозяйки.

Вторая проблема – конкуренция с мужчинами. Она стояла на повестке дня значительно дольше – об этом свидетельствует изгнание женщин-рабочих из горного дела и тяжелой промышленности. Однако, как показывает Сьюзен Магари, концепция раздельных сфер занятости, прошедшая длинный путь рационализации, на рубеже XIX и XX веков начала терять свои позиции. Например, школьные успехи у девочек были явно выше, чем у мальчиков. В Австралии в первое десятилетие XX века доля девочек-учащихся в возрасте 14–17 лет была значительно выше, чем доля мальчиков.

Эти изменения не могли автоматически привести к формированию новой фемининности, но они, безусловно, преобразовали поле, в рамках которого формируются половой характер и отношения между разными типами фемининности. Прославление нормативной нуклеарной семьи в середине XX века и апофеоз домохозяйки, описанные Гейм и Прингл в очерке «Формирование австралийской семьи», послужили попыткой разрешения этих проблем с помощью новой модели утрированной фемининности. Тем самым проблему профессиональной занятости предлагалось разрешить посредством сознательного выбора работы по хозяйству как жизненного пути, даже как «карьеры», в духе концепции, пропагандировавшейся журналами вроде «Ридерз дайджест», адресованными состоятельным женщинам. Проблему конкуренции предлагалось решать путем устранения женщин из сфер занятости мужчин, что уравновешивалось бы путем вложения капиталов в домашнюю сферу и облегчения домашнего труда, скажем использования новых технологий типа холодильников. Поэтому средства массовой информации делали акцент на современной домашней хозяйке как некоем новом феномене. В то же время весьма целенаправленно была изменена концепция брака, из которой была преднамеренно устранена идея конкуренции. В популярной литературе 1950-х годов, посвященной браку, особо подчеркивались такие моменты, как партнерский брак (companionate marriage), чувство единства и проведение времени всей семьей.

На одном уровне эта модель была навязана женщинам социальными интересами, стоявшими за подобными решениями проблем, не в последнюю очередь интересами производителей домашней техники, которые проводились через новые техники массовой коммуникации. На другом уровне это было подлинное решение проблем профессиональной занятости и конкуренции, к которому многие женщины приходили вполне сознательно.

Решение обозначенных нами проблем оказалось исторически преходящим. К 1970-м годам женщины, чье детство и отрочество пришлось на 1950-е, составили основные движущие силы нового феминизма. Дороти Диннерстайн в своей книге «Русалка и минотавр» предлагает замечательное психодинамическое объяснение этого феномена в Соединенных Штатах. Она подчеркивает амбивалентность либерального родительства, приведшего к формированию поколения мужчин 1960-х годов, принадлежащих к новым левым. Это поколение смогло порвать с государством и его истеблишментом, но не со своими мужскими прерогативами. Либеральное родительство также привело к формированию женщин, которые, начав с участия в радикальных студенческих и антивоенных движениях, стали переносить этот новый опыт и идеи на проблемы своего собственного отчуждения от политической власти.

Более горькую интерпретацию диалектики возникновения феминизма можно увидеть у Файи Тейлор, австралийской преподавательницы, у которой мы взяли интервью в процессе нашего исследования школ. Во время нашего разговора она стала вспоминать историю своей семьи:

Моя бабушка была главной в семье. Она принимала решения о том, что делать, и я думаю, что это было потому, что она была умнее, чем дедушка. Ее муж работал очень много, но управляла им она. Что означало, что именно она всем руководила. Моя мама, выйдя замуж, я думаю, не распоряжалась финансами и была ограничена тем, что ей давал ее муж. Но она была совершенно независима в том, что она хотела делать, как она хотела использовать свое время. Поэтому она всегда делала то, что хотела, при этом помня о том, что на первом месте стоят ее обязанности. Поэтому я не сказала бы, что она когда-либо была гражданином второго класса. Но начиная с моего поколения мы могли делать все, что хотели, помня при этом, что после школы девушки не могут претендовать на любую работу. А те виды работ, которые были доступны для девушек, плохо оплачиваются и не обещают продвижения по службе, так как предполагалось, что, выйдя замуж, девушка перестанет работать. И это стало общеизвестным. Но когда это стало общеизвестным, то роли стали определяться еще более жестко. Ты не был полноправным индивидом. Вместо этого тебя запихивали в стереотипную низшую модель, и ты отнюдь не принадлежала к другой модели. И когда началась борьба за равенство, то так называемые двойные стандарты сформировались в тех областях, где раньше их на самом деле не было.

Из этого содержательного текста следует, что феминизм (а точнее, либеральный феминизм, т. е. единственное направление феминизма, с которым только и знакомо большинство учителей) является своего рода регулятивом фемининности в духе Донзело – Фуко. Когда приходит конец прямой сегрегации сфер деятельности мужчин и женщин, то возникает косвенный контроль, поскольку женщин начинают сравнивать с мужчинами, тогда как изначально они находятся в неравном положении, и поэтому такое сравнение для них невыгодно.

Независимо от того, правильно ли Файя подходит к данному вопросу, изложенная ею история семьи как раз и иллюстрирует возникновение конкуренции женщин с мужчинами как проблему формирования фемининности. Хотя не существует никакой феминистской личности, вполне вероятно, что типы фемининности, которые сформировались в процессе исторического развития и создали современный феминизм, основаны на общей для них личной стратегии: вступлении женщин в конкуренцию с мужчинами. Очевидно также, что другие типы фемининности, основанные на отказе от конкуренции, по-прежнему формируются. Габриэлье Кэри (Gabrielle Carey) и Кэти Летте (Kathy Lette) в своем автобиографическом романе «Подростковый блюз» прекрасно схватывают полярность этих типов фемининности. Книга заканчивается таким эпизодом: две героини, которые, подобно другим девушкам, проводили время на пляже, прихорашиваясь и поджидая, пока мальчики, занимавшиеся серфингом, обратят на них внимание, покупают дешевую доску для серфинга и пускаются по волнам сами. Другие девушки остаются на пляже.

Личность как объект политики

Обсуждать личность как объект политики (politics of personality) – значит вступить на опасную территорию. Слишком близко к ней лежит проблема тоталитаризма. Авторитарные режимы любых мастей в ХХ веке предпринимали упорные попытки контролировать воспитание и внешний вид своих граждан. Либеральные критики тоталитаризма, такие как Ханна Арендт, описывали и страстно осуждали вмешательство государства-партии в личную жизнь людей.

Однако либеральные режимы занимались тем же самым, что и тоталитарные. Маркузе в книге «Одномерный человек» описывал общий процесс культурного и психологического манипулирования человеком в Соединенных Штатах. Эта аргументация может быть привязана к конкретным социальным институтам типа школ. Массовое школьное образование в Соединенных Штатах начиная с конца ХХ века и до настоящего времени характеризовалась упорной пропагандой политического режима страны и критикой его противников. В качестве небольшого примера приведу некоторые заголовки из учебников истории, которые использовались в моей (относительно либеральной) школе в Нью-Йорке в 1959 году:

Урок 9 (1920–1945): Американцы защищают демократию в условиях мировых катаклизмов

28 Нация перед лицом мировой депрессии

29 Соединенные Штаты становятся дружественным соседом

30 Американцы в битвах Второй мировой войны в разных частях земного шара

Урок 10 (с 1945 по настоящее время): Американская демократия перед лицом коммунистической угрозы

31 Современная Россия угрожает свободному миру

32 Соединенные Штаты – лидер свободного мира на Западе

33 Соединенные Штаты ведут к свободе страны Азии

34 Демократические практики и защита демократии внутри страны

АМЕРИКА – ЭТО ТЫ

Подобное содержание не дает слишком много места ни для воображения, ни для аттитюдов, не предусмотренных содержанием этих параграфов. Помимо наглядного пропагандистского содержания, всеобщее школьное образование в Соединенных Штатах в течение долгого времени было направлено на формирование определенных аттитюдов и трудовых навыков и на классификацию и специализацию школьников в соответствии с политикой центрального государства и лидеров делового мира.

Таким образом, политика воздействия на личность (politics of personality) осуществляется и в свободном мире, что вполне согласуется с идеей данной главы. Личность является полем динамики социальных отношений, на ее конструирование должны влиять формирование социальных интересов, функционирование институтов и мобилизация власти. Один из лозунгов ранних этапов движения за освобождение женщин, «Личное – это политическое», нацеленный главным образом на то, чтобы легитимизировать политические дискуссии о сексуальности и домашнем труде, содержал в себе именно эту общую мысль.

Когда устанавливается связь между политическим и личным, это не значит, что тем самым приветствуется вмешательство государства в жизнь личности. Существует множество серьезных причин сопротивляться государству в той форме, в которой оно сейчас существует, а также сопротивляться многим из его методов и механизмов воздействия на людей. Как и нескольким миллионам других школьников, мне преподносили множество ложных сведений об американской истории. Подобную практику следует искоренять как пагубную для формирующихся умов и опасную с точки зрения будущего, что показал ужасающий рост американского шовинизма в 1980-х годах. Но критику таких практик следует осуществлять в конкретных ситуациях и на конкретных примерах. Идея о том, что мы должны или можем провести универсальное разделение между политикой и личной жизнью, логически несостоятельна.

Концепция новых правых – ограничение сфер компетенции местных властей (small government) и снижение роли государства (rolling back the state) – не означает сведения на нет или кардинального уменьшения влияния государства на личную жизнь. Просто меняется направление этого вмешательства.

Как показывают Элизабет Уилсон, Луис Брайсон и Мартин Моубрей, когда сокращаются государственные расходы на пособия, а забота о больных, пожилых и недееспособных гражданах якобы возлагается на местное сообщество или семью, то это на самом деле означает, что дополнительная неоплачиваемая работа падает на плечи женщин. Гендерное разделение труда и гендерное неравенство усиливаются. Сокращение налогового бремени не увеличивает свободу для граждан в целом. Оно увеличивает преимущества тех групп, которые получают выгоду от доходов, распределяемых через рыночный механизм, за счет тех, чье благосостояние зависит от распределения доходов через государство. Это означает, что капиталисты, люди, имеющие работу, и мужчины находятся в более выигрышном положении, чем рабочие, безработные и женщины.

Действительная проблема здесь не в том, можно ли устранить политику из личной жизни, а в том, какого рода политика направлена на жизнь человека и насколько она может быть демократической или эгалитарной. Самым важным в этом смысле мне представляется политический вопрос о том, может ли личность формироваться и преобразовываться снизу.

Радикальные движения в общем и целом проявляли гораздо меньше интереса к этим вопросам, чем авторитарные движения, государство и бизнес. Но за последние двадцать лет они стали больше интересоваться этими вопросами, особенно в связи с политикой в сфере гендерных отношений. Методы осуществления подобной политики сложны и недостаточно хорошо определены. В основном они складывались путем проб и ошибок. Тем не менее за последнее время в этой сфере накопился значительный опыт, который нуждается в анализе, если мы хотим оценить перспективы радикальной гендерной политики.

Наиболее известной формой этого опыта стали так называемые группы роста сознания (далее – РС), которые организовывались на ранних этапах движения за освобождение женщин. Эти группы не были чем-то совершенно новым. Аналогичные формы общения практиковались в группах единомышленников (affinity groups) среди анархистов, в швейных кружках и других женских неформальных организациях, а также в американской групповой терапии. Новым стало само сочетание типов общения, а поскольку потребность в таком общении была общей, то эта техника распространилась очень быстро. В начале 1970-х годов женское движение освобождения в Соединенных Штатах, Канаде, Великобритании и Австралии могло рассматриваться как сеть групп РС, которые объединялись, чтобы добиваться решения задач социальной политики – пусть частичных и обычно весьма конкретных.

Группы РС стремились преобразовать фемининность двумя основными способами. Сначала они обсуждали и переоценивали прошлое и настоящее жизни общества с точки зрения роли в нем женщин. Когда подобное обсуждение и переоценка производились в группах, это означало, что каждодневные отношения женщин с мужчинами, детьми и с другими женщинами должны были пониматься как опыт бытия-для-других, и их внутренняя логика уже не рассматривалась как нечто само собой разумеющееся. Обсуждение в группах также создавало обстановку для того, чтобы «проговаривать горечь» (если использовать китайское образное выражение), связанную с отношениями с мужчинами, обсуждать неприязненные чувства и отношения, подвергаемые цензуре и подавлению в обычной жизни. Одна из возможных программ для группы РС – это систематическая проработка ситуаций угнетения в разных сферах жизни. Подобная программа способствует привлечению внимания к политическому измерению практик и символов, которые обычно не комментируются, таких как домашний труд, одежда и речевое поведение. Это подрывает многие практики, формирующие традиционные типы фемининности, которые обычно принимаются как сами собой разумеющиеся.

Затем группы РС начали поддерживать новые практики, которые могли бы заменить подорванные традиционные. Группы РС стали площадкой, на которой обсуждалось, что делать в сфере домашнего хозяйства, в сексуальных отношениях, в воспитании детей и социальной политике. Во многих случаях сама группа становилась новой социальной дружеской сетью, ее члены вместе проводили досуг, путешествовали и иногда вместе работали. В этом смысле группы РС стали инициативными группами по формированию феминистских сообществ 1970-х годов.

Как техника перестройки фемининности подобная практика имела несколько сильных сторон. Она была исключительно гибкой, ее было нетрудно начать, она не требовала значительных финансовых средств, и ею было легко управлять на основаниях равенства. Она качественно отличалась как от традиционной партийной политики, так и от обычной психотерапии. Она могла быть обращена к работе на производстве, к домашней жизни и к сексуальным отношениям. Она могла быть также легко завершена, если возникали проблемы в ее осуществлении.

Но у этой техники имелись и некоторые серьезные недостатки, проявившиеся несколько позже. Наряду с проблемами, которые объединяли женщин, вставали и такие проблемы, которые их разъединяли. Если в группе возникали серьезные конфликты, она, как правило, не располагала ресурсами для их разрешения, и группа просто распадалась. Подобно психоаналитической практике излечения разговором, данная техника подходила высокообразованным и состоятельным женщинам, но не получила распространения среди женщин из рабочего класса. Исключение мужчин, составлявшее условие большинства типов деятельности групп РС, означало, что проблемы гетеросексуальных отношений рассматривались только одной стороной. Техника РС имела незначительное воздействие на подсознательные процессы и глубоко укорененные обязательства, и потому сфера ее воздействия на эмоциональные проблемы ограничивалась лишь поверхностным уровнем в довольно ограниченных пределах. Одним из таких пределов, на который указывали феминистки лесбийского направления, была достаточно характерная для групп РС неспособность подвергать сомнению гетеросексуальность.

Процесс камин-аута (coming out) является формой перестройки фемининности, которая существенно отличается от практик РC. В коллективных камин-аутах конца 1960-х годов на смену существовавшим до этого сдержанным или даже скрытым стратегиям развития толерантности в обществе и реформирования законодательства, характерным для более ранних этапов политики гомосексуального сообщества, пришли в высшей степени открытые и публичные акции геев (celebration of gayness). Наряду с публичной демонстрацией гордости геев (gay pride) популярными стали разнообразные игровые практики, связанные с гендером и расшатывавшие традиционную систему. Переодевание в женскую одежду (drags), свадьбы геев, розовые комбинезоны и проч. привносили в движение освобождения геев дух карнавала. Публичные акции, например в Марди-Гра в Сиднее, остались существенной частью гомосексуальной политики.

Индивидуальный камин-аут – менее зрелищное действие, однако он включает кардинальное изменение, так как означает отказ от всей истории взаимодействий (в семьях, на рабочем месте, на улице), основанных на допущении о гетеросексуальности. Ничего столь же радикального не предполагает работа в группах РС. Драматичность камин-аута ослабляется двумя вещами. Во-первых, камин-аут не производится раз и навсегда, подобно заключению брака. Не существует Книги регистраций рождений, смерти и камин-аутов. Как показывают автобиографические материалы, камин-аут для друзей отличается от камин-аута для товарищей по работе и оба этих типа камин-аута отличаются от камин-аута для родителей и других родственников. Они могут совершаться в разное время и с разными результатами. Во-вторых, когда человек сообщает, что он гей, при каких бы обстоятельствах это ни происходило, это лишь один из моментов некоего процесса. Он может привести к значительным изменениям отношений, но даже в этом случае за ним должны последовать другие действия, без которых нельзя жить в новой ситуации. На новых основаниях должны быть построены дружеские сети, политические практики и сексуальные отношения.

В этом смысле порядок событий в камин-ауте является обратным порядку событий в группах РC. При камин-ауте сначала должна произойти перестройка, или реконструкция, личности; либо, по крайней мере, этот процесс должен быть уже на достаточно развитой стадии, прежде чем личность может получить социальную поддержку. Степень социальной поддержки бывает очень разной. Если на работе камин-аут происходит в благоприятной обстановке, он может пройти очень легко и обогатить социальные отношения. Если он происходит во враждебной среде, то, возможно, приведет к потере работы. В некоторых семьях человек без труда обретает поддержку, тогда как в других его камин-аут приводит к тяжелой эмоциональной травме. Исход камин-аута зависит от отношений с родителями и от характера их маскулинности и фемининности.

В других отношениях развитие перестройки личных сетей, которое привело в формированию гей-сообщества, ближе к РC. Разумеется, социальные сети гомосексуалов, которые сейчас пытаются реконструировать историки (gay historians), существовали и до освобождения геев. Но в 1970-х годах произошло качественное изменение условий их существования наряду с соответствующими формами делового взаимодействия. Гей-сообщества получили значительное развитие в таких городах, как Сан-Франциско и Сидней, где они способствовали быстрому росту числа, размеров и социальной видимости деловых компаний, их обслуживающих. Так возник гейский капитализм, и бизнесмены-геи стали силой в гомосексуальной политике, которая обладает влиянием, сопоставимым с влиянием радикалов – зачинателей движения за освобождение геев.

Такое развитие дел обострило вопрос, который был заложен в камин-ауте с самого начала: на какую именно идентичность притязает человек, совершающий камин-аут? Дилемм, связанных с природой гомосексуальной идентичности, мы уже касались в Главе 7. Для обоих полов объявление о своей гомосексуальности означает отказ от главных черт одного из двух традиционных гендерных характеров. Означает ли это, что совершающий камин-аут имеет притязания на характер другого пола? Попытки смешивания мужского и женского характеров несли в себе риск растворения самой категории гомосексуальности. К чему тогда гордость геев и каковы в таком случае основания для движения и существования сообщества? Хотя теоретики подобные Дэвиду Фернбаху настаивали на феминизации мужчин, а Марио Мьели рассуждал о транссексуальной природе гомосексуальности, дрейф мужчин-гомосексуалов в 1970-х годах постепенно создавал предпосылки для разрешения этих напряженностей посредством определения гейской маскулинности. Стиль-клон конца 1970-х – начала 1980-х годов послужил самой наглядной ее кристаллизацией: усы, тенниска и плотно прилегающие к телу джинсы. Вместе с тем эти тенденции породили напряженность в отношениях с лесбийским сообществом, так как последнее сочло, что это довольно неприятная претензия на достижение привилегий, связанных с традиционной маскулинностью.

С одной стороны, деконструкцонистский аргумент развивает логику камин-аута. Камин-аут означает отказ от участия в поддержке гетеросексуального внешнего вида. Вполне возможно, что этот внешний вид может составлять тривиальную часть личности, а может включать и более сложную систему ложного Я, подобную тем, которые описывал Лэнг (см. случай Дэвида, обсуждавшийся в Главе 9). Такую структуру личности невозможно просто взять и стереть. Невозможно и заменить ее на некоторую естественную гомосексуальность (natural gayness), как будто бы извлеченную из глубин Я. Деконструкционистский аргумент распространяется с критики ложного Я на конструируемые Я, замещающие ложные Я, которые тоже могут заморозить человека в устаревшем или подавленном состоянии.

Но камин-аут – это не просто символ личной перестройки. Он может быть попыткой достучаться до других людей, создать отношения солидарности. Однако глубокая перестройка гей-идентичности может подорвать эту попытку: она сопряжена с риском демонтажа личных и коллективных ресурсов, используемых для решения общих проблем и преодоления враждебности, с которой до сих пор сталкиваются гомосексуалы. Распространение СПИДа, которое требует оказания поддержки больным, разработки стратегии приостановки эпидемии и взаимодействия со средствами массовой информации, сеющими панику, показывает, насколько важны такие ресурсы. Поскольку определение гомосексуальности поддерживается в более широкой структуре гендерных отношений, гомосексуалы не могут принимать или отвергать то, что им хочется.

Поэтому перестройка личной жизни всегда осуществляется под давлением и является риском. Группы РС подвергались критике за то, что они подходили к проблемам недостаточно глубоко. Политика личности, связанная с камин-аутом, тоже определяется стремлением ограничить масштабы и социальную видимость изменений.

Возникновение движения за освобождение женщин и движения за освобождение геев подрывало не только власть гетеросексуальных мужчин, но и значимость их маскулинности. Для большинства людей этот подрыв прошел незамеченным, однако на некоторых он оказал существенное влияние, особенно хорошо описанное Виком Сайдлером в его очерке «Мужчины и феминизм». Одно из исторических событий этого процесса таково: волна изменений достигла американских левых, и один из авторов книги «Не стать мужчиной» («Unbecoming men»), увидев, как его девушка собирается на одну из первых феминистских конференций, понял, что стоит в стороне от главных событий. Подытоживавший эти события очерк под названием «Женщины вместе, а я один» представляет собой классическую смесь противоречивых реакций на них. После первых экспериментов со смешанными группами РС сторонники феминизма более или менее внятно объяснили мужчинам, что пора им наводить порядок в своем собственном доме. Запутанная публичная политика мужского движения будет обсуждаться в Главе 12. В данной же главе мы будем говорить о двух практиках, которые возникли в рамках этого движения для перестройки маскулинности на личностном уровне.

Первая была крайне проста, так как представляла собой заимствование из феминизма: идея групп РС была приложена к мужчинам. Группа мужчин регулярно встречается в течение нескольких месяцев и обсуждает свою жизнь и чувства. Такие мужские группы составляли центр антисексистских мужских движений на протяжении 1970-х годов, некоторые из них действуют и до сих пор. Документальные свидетельства, такие как «Не стать мужчиной» и рассказ о мужской группе в книге Уоррена Фаррела «Освобожденный мужчина» – показывают, что даже на самых ранних этапах их существования они занимались разными вещами. В этой книге и в более поздних работах, посвященных этой теме, например в книге Поля Моррисона и других книгах, обсуждаются три основные темы: выявление сексистских отношений и практик, направленных против женщин, и искоренение этих отношений и практик; обсуждение маскулинности участников – как она формируется и развивается и как она ограничивает глубину эмоций и их выражение у мужчин; обеспечение взаимной эмоциональной поддержки.

Эта практика содержала в себе и политический проект, направленный на поддержку феминизма, и терапевтический проект, направленный на исправление того ущерба, который был нанесен мужчинам плохими гендерными отношениями. Эти проекты не обязательно согласовывались между собой; они могли даже противоречить друг другу. Разумеется, политический проект искоренения сексизма из маскулинности оказался исключительно сложным. Обсуждение в мужских группах того, как мужчины угнетают женщин, кардинально отличалось от обсуждения в женских группах того, как женщины угнетаются мужчинами. Обсуждение в мужских группах порождало скорее чувство вины, а не гнева, и эта реакция подкреплялась обвинительным тоном взаимодействия между мужчинами и радикальным феминизмом. Сильнейшее чувство вины сквозит в литературе вплоть до середины 1970-х годов (см., например, сборник под редакцией Йона Снодграсса «Мужчинам, выступающим против сексизма»). Вполне вероятно, что именно это чувство вины и фрустрации привело к тому, что многие из мужских групп распались.

Фрустрация была вполне предсказуемым результатом собраний мужских групп, о чем свидетельствует обсуждение английских мужских групп 1970-х годов у Эндрю Толсона. Если работа женских групп способствовала расширению социальных сетей, то антисексистские мужские группы практически не выходили за свои собственные пределы. С одной стороны, это было связано с тем, что бытовой и зачастую злостный сексизм мужской среды трудно побороть на личностном уровне. С другой стороны, можно было ожидать, что приверженность критике сексизма и патриархатных практик приведет к резкой потере доверия к мужским группам. Мужчину, отстаивающего интересы женщин, легко принимали за дурака, немного сумасшедшего или извращенца.

Самой простой реакцией на чувство вины за угнетение женщин могло быть его полное отрицание; несколько более вдумчивой реакцией – сознание того, что мужчины также подвергаются угнетению. Именно по этому пути пошли в Соединенных Штатах такие авторы, как Фаррелл и Джек Николс; в их книге «Освобождение мужчин» преобразование маскулинности рассматривается как простая параллель феминистской перестройке фемининности. Проведение этой параллели облегчалось интерпретацией гендерных отношений с позиций концепции половых ролей. Если женская половая роль сопряжена с угнетением человека, который ее исполняет, то – как считалось – то же самое можно сказать и о мужской половой роли. Соответственно, ставилась задача сломать стереотипы и залечить нанесенную ими психическую травму.

В результате сложилась практика, которую можно было бы назвать терапия маскулинности. Эта практика быстро переросла масштабы антисексистского мужского движения. Некоторые мужчины практиковали подобную терапию в группах, которыми руководили сами, но большинство занимались в группах эмоциональной поддержки (encounter groups), в консультационных центрах и клиниках, в рамках специальных курсов, консультирования один на один и проходили сеансы психотерапии. Характерная черта этих форм терапии – участие специалиста, проводившего определенную идею маскулинности. В сочинениях этих специалистов, типа «Мужчиной быть вредно» Херба Гольдберга и «Секс и освобожденный мужчина» Альберта Эллиса, открыто утверждается, что эта идея состоит в деполитизации гендера. Вина трактуется ими как иррациональное и ненужное чувство, а угнетение женщин – как иллюзия или чрезмерно жесткое исполнение половой роли. Гомосексуальность, настолько насколько это возможно, игнорируется. Главное, что нужно преодолевать, – это комплексы и неспособность мужчин выражать свои чувства, выплескивать их наружу, что приводит к их эмоциональной скованности.

Мне не приходилось сталкиваться ни с данными об успешности, ни с данными о провалах этой терапевтической программы. Но мне совершенно ясна ее цель: не оспаривать неравенство, а модернизировать гетеросексуальную маскулинность. С внутренней неудовлетворенностью, которую испытывают многие мужчины как носители власти, сталкиваясь с проблемами в своей жизни, нужно бороться путем изменения стиля жизни, т. е. путем изменения тактики взаимодействия с женщинами, возможно, путем изменения представления о себе, но не подвергать при этом критике или сомнению институциональную организацию, обеспечивающую власть мужчин. Вероятно, самый интересный аспект этого дела – в том, что оно требует поддержки психотерапевтов.

Исходя из тех трудностей, которые сопряжены с попытками перестройки полового характера, легко было бы заключить, что политику, направленную на формирование личности, нужно оставить в покое. Проблема, однако, состоит в том, что ее не оставляют в покое другие. Например, новые правые активно занимаются формированием агрессивной и доминантной модели маскулинности среди детей и подростков. Роки привел к Рэмбо, Рэмбо – к Роки IV в духе рейгановской кампании «Звездных войн». В настоящее время с помощью широкой маркетинговой кампании пропагандируются исключительно агрессивные игрушки для мальчиков типа «Властелинов Вселенной» – их мужские образы как будто срисованы с рисунков нацистского художника-карикатуриста Мьёльнира. Мне кажется нецелесообразным оставлять поле формирования личности на откуп подобным политикам.

Если же рассуждать в более позитивном ключе, то описанные в этой главе опыты показывают, что существует несколько способов, с помощью которых можно по крайней мере начать перестройку личности собственными усилиями. Степень продвижения по этому пути будет зависеть от других людей; ведь этот опыт также предполагает сильную связь между изменениями личности и социальными движениями в сфере гендерной политики. В Главе 12 мы вернемся к этой проблеме, но будем рассматривать ее уже в контексте коллективного действия.

Примечания

Личность, общество и история жизни

(с. 297–303). Цитата из Фрейда приводится по: Фрейд (2006, с. 77–78); из Салливана – по: Sullivan (1984, р. 55). Об эмоциональных аспектах обучения см., например: Otto (1982). Перспектива истории жизни, предложенная здесь, была разработана в рамках исследований «Проводя различия» («Making the Difference» – Connell et a. (l982) и в особенности «Работа учителя» («Teachers Work» – Connell (1985b). Недавнее возрождение интереса к жизненной истории как методу в социальных науках – см.: Bertaux (1981) и Plummer (1983) – выглядит многообещающе, но не доходит до наиболее важного пласта исследований, посвященных жизненным историям психоанализа, а также ничего не взяло у самого основательного теоретика метода – Сартра.

Историческая динамика личности

(с. 303–309). Статистика школьных успехов девочек приводится по данным Школьной комиссии (1975). Высказывание Файи Тейлор – по: Connell R.W., 1985b), р. 188.

Личность как объект политики

(с. 309–320). Названия глав из учебников приведены по: Casner and Gabriel (1955). О скрытом содержании образования (hidden curriculum) и давлении бизнеса см.: Bowles and Gintis (1976). Упоминания о группах роста сознания (группах РС) можно найти в: Allen (1970) и Pogrebin (1973). О дискуссиях вокруг камин-аута (coming out) см.: Wolfe and Stanley (1980), Silverstein (1982) и Clark (1983).

<<< Назад
Вперед >>>

Генерация: 6.029. Запросов К БД/Cache: 3 / 1
Вверх Вниз