Книга: Гендер и власть. Общество, личность и гендерная политика

Глава 8 Характеры полов

<<< Назад
Вперед >>>

Глава 8

Характеры полов

Унитарные модели и исследование различий между полами

Наиболее распространенной психологической концепцией гендера является концепция, состоящая в том, что женщины и мужчины как группы обладают разными качествами. Они наделены разными темпераментами, характерами, мировоззрением, мнениями, способностями. У них различается даже структура личности. Для этого представления не существует общепринятого термина. Я буду называть его «половой характер». Ближайшей аналогией ему является термин «социальный характер» Дэвида Рисмана. «Половой» в данном случае предпочтительнее, чем «гендерный», так как в большинстве случаев использования этого представления оно увязано именно с полом.

Обычно считается, что существует какой-то один набор черт, который характеризует мужчин в целом и который тем самым определяет маскулинность. Точно так же считается, что существует какой-то один набор черт, которые характеризуют женщин в целом и определяют фемининность. Эта унитарная модель полового характера – хорошо знакомая часть гендерной идеологии. Она может выражаться совершенно прямолинейно во фразах типа «как это и свойственно женщинам» или «как это и свойственно мужчинам». Но чаще она выражается в скрытой форме. К числу таких скрытых форм принадлежат шутки о женщинах-водителях или колонка «Обычный мужчина» в женском журнале «Новая идея» («New Idea»), которые играют на подобных общих допущениях: дескать, женщины совершенно не могут обращаться с автомобилями, а мужчины не способны заниматься работой по дому.

Более сложные, но следующие близкой по характеру логике идеи высказываются в научной литературе. В классической работе Толкотта Парсонса «инструментальные» черты характера versus «экспрессивные» должны символизировать два типа характеров, соответствующие мужской и женской ролям. Единая модель полового характера лежит в основании феминистской интерпретации этих же тем у Нэнси Чодороу (Nancy Chodorow). Она говорит о том, что женский характер способствует подготовке женщин к осуществлению материнской заботы, а мужской – нет. Представления о едином половом характере также возникли в рамках так называемого культурного феминизма (cultural feminism) в последние десять лет. Например, в кампаниях против порнографии часто использовалась идея страсти к доминированию, которая якобы составляет ядро мужской сексуальности и свойственна практически всем мужчинам.

Из сочинений Фрейда вытекали представления о фемининности и маскулинности, которые значительно отличались от традиционных, но большинство последователей Фрейда вернулись к традиционности. Весьма заметный шаг на пути возвращения к консерватизму сделал американо-австрийский психоаналитик Теодор Райк. Его пространное эссе «Эмоциональные различия между полами» – классическая формулировка унитарной модели. В этой работе утверждается, что женщины и мужчины обладают абсолютно противоположными эмоциональными качествами, и постулируется, что эти качества базируются на различии их ролей в биологической репродукции. На этом основании Райк – в основном спекулятивно и весьма самоуверенно – предлагает объяснения исключительно разнообразного ряда вопросов: двойной стандарт и подходы к приготовлению пищи, кошачьи повадки у людей и эмоциональное напряжение в предменструальный период или почему женщины так заботятся о мебели.

В более новой психоаналитической литературе описанные представления о гендерных различиях остаются популярными. Например, американец Роберт Мэй говорит о различиях между мужскими и женскими формами фантазии – это центральная тема его книги «Пол и фантазия». Он проводит общее различие между гордостью и заботой как качествами характера (ср. «инструментальную» и «экспрессивную» роли у Парсонса), используя древние мифы, современные личностные тесты и клинические истории болезни.

Очевидно, что унитарные концепции полового характера весьма привлекательны и могут быть удобными для людей самых разных политических убеждений. Отчасти это объясняется тем, что в таком случае не нужно задумываться о содержании противоположных характеров. Спекуляция, голословное утверждение и апелляция к биологии сегодня в порядке вещей.

Однако существует и значительная научная литература, связанная с этой проблемой. Она посвящена психологическим исследованиям различий между полами, о которых шла речь в Главе 2. Эти исследования, как показывают Виола Кляйн и Розалинда Розенберг, были начаты еще на рубеже XIX и XX веков.

Факты, описанные в этой литературе, касаются таких различий между мужчинами и женщинами (их можно было бы назвать блок-различиями – block differences), как, например, различие по среднему времени реакции; тактильные различия; различия, обнаруживаемые в тестах на вербальные способности, уровень тревожности или экстравертности. Проведение подобных исследований опирается на установившиеся методики и принципы. Они включают использование сопоставимых выборок мужчин и женщин, а также надежные способы измерения. Тест всегда направлен на выявление статистически значимых показателей различий, будь то различия между средними значениями или между долями мужчин и женщин, которые отвечают заданному критерию.

Тестирование на статистическую значимость само по себе направляет исследование на поиск блок-различий, поскольку здесь не тестируется уровень различия или его психологическое значение, а просто выясняется вероятность, что существует некое различие, которое не является случайностью. В журнальные статьи, а впоследствии в учебные пособия и бестселлеры по популярной психологии попадают выводы типа «женщины обладают более высокими вербальными способностями» или «мужчины более агрессивны». Если статистически значимое блок-различие не выявляется, то исследователь может впасть в замешательство, а результаты могут не дойти до стадии публикации, так как считается, что в этом случае публиковать нечего. Я в свое время опубликовала подобную глубокомысленную статью о подростках в Сиднее и, как и полагается в статьях подобного жанра, много внимания уделила тем позициям, где различия между полами действительно проявлялись, и гораздо меньше – тем (более многочисленным) позициям, где эти различия не обнаружились.

Когда же блок-различия все-таки проявляются, то их обычно объясняют апелляцией к каким-то фундаментальным чертам характера, отличающим женщин от мужчин, другими словами – унитарной концепцией половых характеров. Иногда для объяснения формирования характера пола с точки зрения здравого смысла привлекается представление о половых ролях. Так, говорят, что женщины гораздо меньше ориентированы на достижение цели, чем мужчины, потому что в процессе социализации их готовили к тому, что им предстоит быть зависимыми. Часто различия между полами практически не отличают от половых ролей; и то и другое смешиваются в одном понятии.

Образец обширного компендиума, выполненного в этом научном жанре, – работа «Психология половых различий» Элеанор Мак-коуби и Кэрол Джэклин 1970-х годов. В своей книге они говорят, что блок-различия между женщинами и мужчинами (обычно в качестве объектов наблюдения у них выступали белые студенты-североамериканцы из состоятельных семей) проявлялись достаточно регулярно при проведении тестов на вербальные способности, визуально-пространственные способности, математические способности и уровень агрессивности. Отсутствие же блок-различий регулярно проявлялось в исследованиях значительно большего числа качеств: общительности, внушаемости, самооценки, типов обучаемости, когнитивных стилей, достижительной мотивации, сенсорных модальностей. Авторы книги не обнаружили устойчивой модели и в другой группе личностных свойств: тактильной чувствительности, робости, уровне активности, соревновательности, доминировании, гибкости, потребности в заботе о других. Исследования того же типа, как те, о которых писали Мак-коуби и Джэклин, продолжаются. Результаты новых поисков неоднозначны, но если и удавалось обнаружить какую-то закономерность, то обычно она свидетельствовала об отсутствии значимых различий между мужчинами и женщинами в тех аспектах, в которых до сих пор оставалась неясность. Роберт Пломин и Терри Фоч (Foch), например, считают, что различия между полами объясняют только 1 % наблюдавшихся ими различий в вербальных и математических способностях детей. Олив Джонсон и Каролин Харли пришли к выводу, что гораздо более надежным признаком, позволяющим судить о когнитивных способностях, является право– или леворукость, а не половая принадлежность. Разумеется, это только два примера из множества проводимых в настоящее время исследований. Среди них есть и такие, которые свидетельствуют о более значительных половых различиях. Однако можно быть абсолютно уверенным в одном: современные исследования не показали, что Мак-коуби и Джэклин систематически недооценивали половые различия.

В результате мы приходим к поразительному выводу. Логика жанра описанных исследований предписывает сосредоточиться на «различии» и его объяснении. На самом же деле проводившиеся около восьмидесяти лет исследования показывают значительное психологическое сходство между мужчинами и женщинами в изучавшихся группах населения. Очевидные блок-различия немногочисленны и касаются ограниченных областей. Незначительные средние расхождения на фоне весьма значительного пересечения распределения мужчин и женщин – обычное явление даже в тех случаях, когда речь идет о характеристиках, которые достаточно регулярно проявляются как дифференцирующие. Если бы исследователи и их аудитория не страдали культурными предубеждениями, то мы давно могли бы начать говорить об исследовании сходств между полами.

Постольку поскольку мы можем доверять шкалам и измерениям, можно говорить о том, что представление о различных унитарных половых характерах мужчин и женщин было ими решительно опровергнуто. Это должно было разрушить обыденное представление о поле и гендере вместе с большей частью функционалистского теоретизирования по поводу половых ролей.

Этого не случилось. Представление о половом характере получает слишком сильную поддержку, чтобы его могло разрушить простое опровержение с помощью фактов. Однако есть серьезные основания это представление изменить. Наиболее простое изменение здесь может состоять в отказе от идеи категориальных различий и в интерпретации результатов данных, получаемых в процессе углубленного изучения различий между полами, с помощью формулы вариативности нормы.

Таким образом, пересекающиеся распределения играют меньшую роль. Различия между средними величинами достаточны, чтобы установить различия между нормами для мужчин и женщин. Ролевая теория обеспечивает комментарий к этой ситуации. Вариации каждой нормы отражают дистанцию между ролями, неопределенность или конфликт ожиданий, а то и отклонение. Те исследования, в которых не обнаруживается средних различий, интерпретируются как доказательство в пользу пересекающихся ожиданий или конвергенции традиционных половых ролей.

Как уже было сказано в Главе 3, ролевая теория бесконечно эластична, и нет ничего интересного в упражнениях по ее возрождению. Но есть один момент который заслуживает внимания: перемещение акцента на вариативность. От интереса к вариативности качеств, которые объясняются мужским или женским характером, до интереса к вариативности самих маскулинности и фемининности – только один шаг. Движение в этом направлении ведет к неунитарным концепциям половых характеров.

Необходимость идти по этому пути уже ясна из научной литературы: самые интересные концепции полового характера не связаны с унитарным подходом. Как фемининность, так и маскулинность имеют вариации, и понимание их вариативности составляет центральную задачу психологии гендера. Как следует понимать эту вариативность? Существует несколько возможных подходов.

Шкалы маскулинности/фемининности

Наиболее распространенный способ анализа разнообразия половых характеров состоит в том, чтобы разделять людей на группы по шкале, которая ставит различия между людьми в зависимость от каких-то гендеризованных черт характера. Этот принцип анализа лежит в основании большинства тестов на маскулинность/фемининность (далее – М/Ф), которые проводятся путем анкетирования. Вопросы анкеты обычно просты и требуют ответа типа «да»/«нет» или «правильно»/«неправильно». Проблема состоит в том, как определить, куда на воображаемой линии, которая представляет данную шкалу измерения, попадает данный человек. Это называется измерением черты характера, и шкалы М/Ф различаются в зависимости от того, какие решения этой проблемы они предлагают.

В некоторых тестах использовались проективные методы, такие как IT-шкала. В таком тесте детям предъявляется фигура с неопределенными половыми признаками, и им предлагают придумать историю об этой фигуре. Но с 1940-х годов, когда начал использоваться Миннесотский многофазный личностный вопросник (Minnesota Multiphasic Personality Inventory – MMPI), наибольшее распространение получила другая форма. В этот самый известный из всех психиатрических скрининговых тестов входила подшкала маскулинности/фемининности, которая задавала модель самостоятельно заполняемого опросника, состоящего из многих коротких вопросов. Респонденты описывают себя сами, отвечая на каждый вопрос отдельно, и затем производится подсчет, насколько часто встречается определенный тип ответа. На основании этих подсчетов, которые иногда обрабатываются статистически, выводится оценка маскулинности/фемининности респондента.

Формы самоописания могут различаться. Джанет Спенс и Роберт Хелмрайх в своей работе «Маскулинность и фемининность» используют вопросник, где респонденту предлагается оценить себя по шкале, крайними значениями которой являются такие, например, оценки:


Сандра Бем, автор известной шкалы андрогинии, отказывается от полярных оппозиций. В каждом пункте шкалы просто называется определенная черта характера, и респондентам предлагается оценить, насколько часто эта черта характера проявляется у них: честолюбивый, энергичный, нежный, инфантильный и проч.

Откуда известно, что с помощью этих шкал измеряются фемининность и маскулинность? Считается, что в обычных тестах различие между мужчинами и женщинами проводится на основании статистических данных. Как показывает Анне Константинополь в своем блестящем обзоре шкал М/Ф, это приводит к системному смешению между различием между полами и маскулинностью/фемининностью. В принципе любой пункт, который показывает различие между полами, может фигурировать в шкалах М/Ф. Практически любой и фигурирует. Пункты шкалы представляют собой достаточно широкий спектр характеристик: от общих самоописаний, подобных приведенным выше, до предпочтений в видах труда, слов-ассоциаций, невротических симптомов, информационных и эстетических интересов. Константинополь отмечает: тогда как некоторые пункты отражают интуитивное представление о том, что означают понятия маскулинности и фемининности, во многих других случаях их содержание кажется «не имеющим отношения к какому-либо идентифицируемому определению этих понятий».

Как только устанавливается отправная точка, на авансцену выступает другой психометрический критерий, а именно внутренняя непротиворечивость шкалы. Пункты шкалы либо сохраняются, либо отбрасываются в зависимости от того, коррелируют ли они с другими пунктами или нет. Возьмем, к примеру, шкалы Спенс и Хелмрайха. Корреляция каждого пункта со всем множеством пунктов (т. е. с суммой баллов по всем пунктам) представляется как обоснование когерентности каждой черты характера и шкалы, а те пункты, которые обладают высоким уровнем корреляции между пунктом и всей шкалой, включаются в «короткую форму» шкалы.

Этот критерий может уменьшить гетерогенность содержания, поскольку из исследований с помощью анкетирования известно, что самые высокие корреляции имеют место между пунктами, в которых задаются те же самые вопросы, но сформулированные несколько иначе. Более важно то, что тем самым элиминируется любая возможность распознавания ситуаций напряженности или отсутствия когерентности в рамках черты характера, которая подлежит измерению с помощью данного теста.

Причина, по которой используется подсчет по шкале, состоит в том, что отдельные пункты не очень надежны, и можно допустить, что они несут в себе лишь незначительную долю той черты, которая измеряется и которая к тому же содержит в себе еще значительные примеси. Если производится комбинирование ответов на несколько вопросов, то эти примеси друг друга нейтрализуют. То, каким образом производится это комбинирование, служит ключом к тому типу психологии, которую порождает количественное исследование личности. Баллы объединяются по пунктам, и тем самым игнорируется конкретный смысл каждого вопроса. Когда анкеты обрабатывались вручную, то было принято накладывать на заполненные страницы трафарет: он закрывал вопросы, а галочки или крестики ответов виднелись через маленькие прорезанные окошки. При современной автоматической обработке нужен только номер вопроса, его формулировка при обработке материала не вводится в машину. Иначе говоря, семантика полностью элиминируется.

Очищение ответов от конкретного значения с целью их трактовки как частичных измерений некоего целого принимается в психометрической литературе как нечто само собой разумеющееся. То, что человек, отвечающий на вопросы исследователя, думает, не принимается во внимание. Галочка или крестик трактуются не как ответ на вопрос, а как реакция, служащая ключом к лежащей в основании ответа сущности. Исследователь знает об этой сущности, а респондент – нет.

Почти тридцать лет тому назад Поль Лафит в своей работе «Личность в психологии» развернул критику того, что он назвал абстрагированием от фактуры (substantive abstraction) в психологических измерениях. Сомнительные допущения, на которых строились анализируемые исследования личности, и упрощение социальной реальности, которое было заложено в использовавшихся в них анкетах, критиковали и другие ученые – психоаналитики, антропологи и этнометодологи. Проблема этих исследований состояла не в том, что поначалу они опирались на недостаточно развитую технику. В более современных исследованиях внимания к технике исследования и другим методологическим вопросам уделяется еще меньше, чем в пионерных работах. Проблема здесь в основаниях методов. Построение гендерных шкал, как и использование шкал в исследовании других форм личности и аттитюдов, основаны на полной десемантизации человеческой практики. Это как раз та ситуация, которую Р.Д. Лэнг в другом контексте называл трансперсональной инвалидацией. Возможности понимания человеческих существ, которые предоставляет такой подход, минимальны.

Но такой подход имеет важные идеологические следствия. Десемантизация позволяет увидеть вариабельность, не требуя при этом объяснения противоречий. Если ответы респондента на связанные между собой пункты противоречат друг другу, то это не считается примером амбивалентности. В этом случае просто понижается общий счет. Если одни пункты не согласуются с другими, то нет требования задаваться вопросом, почему это происходит. Они просто изымаются из совокупности пунктов, что считается нормальным шагом в настройке окончательного варианта инструментария.

Фемининность и маскулинность, таким образом, имплицитно теоретизируются как гомогенные измерения темперамента, поддающиеся измерению у всех людей. Анализируемый подход опосредованно допускает то, чего не могут допустить унитарные концепции полового характера, а именно сочетание маскулинности и фемининности в одном и том же человеке. Не так, как их видел Фрейд – в качестве желаний и идентификаций, противоречащих друг другу, – но через понятие множественных измерений вариабельности. Фемининность и маскулинность не должны трактоваться как полярные оппозиции, т. е. как крайние стороны одного измерения. И то и другое может рассматриваться как самостоятельная шкала, и один и тот же человек может получить высокие баллы на обеих шкалах. Эта идея возникла одновременно у нескольких американских психологов в начале 1970-х годов, но один из вариантов этой идеи – концепция «андрогинии», разработанная Бем, – привлекла к себе наибольшее внимание. Спенс и Хелмрайх осуществили своего рода reductio ad absurdum этого подхода, построив шкалу фемининности, шкалу маскулинности, а также шкалу М/Ф и показав, что все они статистически не связаны между собой, когда применяются для измерения личностей одних и тех же людей.

Путаница, которую порождает десемантизация отношений между людьми, вполне наглядна. Вывод Константинополь о шкалах маскулинности и фемининности, сделанный десять лет назад, не потерял своей актуальности и сегодня: «как теоретически, так и эмпирически они кажутся самыми запутанными понятиями в словаре психологов». Шкалирование добавило очень мало к пониманию психосоциальных процессов, которые нас интересуют.

Причины его популярности, вероятно, связаны с политикой академической психологии. Исследование М/Ф с помощью шкалирования – это способ понимания важного социального вопроса в терминах, приемлемых для психологического истеблишмента, очень озабоченного научностью, формальными измерениями и статистическими доказательствами. Такое исследование можно сделать быстро и просто, поскольку условные принципы шкалирования устоялись, профессиональные журналы любят публиковать подобные материалы, и эти материалы вполне безобидны. Уровень исследования с помощью построения шкал является одомашниванием гендерной политики во имя науки. Важнейший политический факт состоит в том, что значительная часть этих исследований была проведена женщинами.

Однако если посмотреть глубже, то станет очевидно, что такая психология участвует в процессе реификации. Превращение процесса, действия или отношения в вещь или трактовка его как вещи – это один из элементов динамики современной культуры. Гендерное шкалирование включает существенную реификацию процесса самовыражения или объяснения себя. Даже стилизованное самоописание, осуществляемое при данном подходе, посредством операций, которые приводят к построению шкал и потом к их статистической обработке, преобразуется в местоположение в абстрактном пространстве измерения личности.

Если этот тип исследований популярен и люди считают, что они видят себя в системе этих пространственных координат (или в унитарных объяснениях половых характеров, о которых мы говорили выше), то это не потому, что люди действительно являются точками в созданной с помощью компьютерной программы N-мерной схеме. Это происходит, вероятно, вот почему: процесс реификации зашел столь далеко, что признание качественного разнообразия кажется небезобидным. В уже отчасти реифицированном мире мощным фактором может выступать не столько страх инаковости, сколько вызывающее изобилие мотивов и фантазий, возможных в интимной жизни полов.

Множественные модели: от типологии к взаимоотношениям

Шкалированные модели личности обычно восходят к теориям типов личности. Шкалы экстраверсии/интроверсии и знаменитая F-шкала авторитаризма восходят к таким типологиям, предложенным Юнгом и Франкфуртской школой соответственно. Шкалы М/Ф аналогичным образом основываются на унитарных моделях полового характера, в которые они привносят представление о том, что между двумя крайними позициями имеются промежуточные типы, поддающиеся измерению. Но это не единственный способ трактовки разнообразия в теории типов. Другая возможность – следовать концепции личности в целом, а не концепции измерения, подразделять типы на подтипы и находить новые.

Классический пример такого подхода применительно к половому характеру – интерпретация фемининности Симоной де Бовуар во втором томе ее книги «Второй пол». Начав с анализа общего различия между социальными ситуациями и онтологическими статусами мужчин и женщин, она переходит к тонкому анализу нескольких типов женственности, отраженных в литературе и существующих в социальной жизни Франции. Это такие типы, как лесбиянка, замужняя женщина, проститутка, независимая женщина и проч. Ее типы основаны отчасти на социальных обстоятельствах, отчасти на моделях внутренней динамики, которые будут обсуждаться в следующей главе.

В принципе тот же самый подход можно приложить к типам маскулинности, хотя до сих пор не появилось такой Симоны де Бовуар, которая бы это сделала. Начало развития данного подхода было положено в работе Эндрю Толсона «Границы мужественности». Основываясь преимущественно на британских исследованиях сообществ и индустриальной социологии, Толсон очерчивает связи между экономическими условиями, жизненным циклом и половой идентичностью (sexual identity) и проводит общее различие между типами маскулинности, характерными для рабочего и среднего классов.

Как де Бовуар, так и Толсон предполагают однозначное соответствие между типом характера и средой. Это предположение – шаг вперед по сравнению с унитарными моделями полового характера, но шаг не слишком решительный. Характер по-прежнему трактуется как унитарный в рамках данного социального окружения. Логика рассуждений в этом случае такая же, как при исследовании национального характера или при исследовании связи между типами личности и культурой, направленных на описание типовых личностей (modal personalities), характерных для Германии, Японии, Самоа. Такая же интерпретация половых характеров содержится в кросс-культурных противопоставлениях в книге Маргарет Мид «Мужское и женское» («Male and Female»).

Следующий шаг – признание того, что качественно разные типы могут сформироваться в одном и том же окружении. Данные, подтверждающие это обобщение, найти нетрудно. Приведу пример из подборки автобиографий рабочих из сборника, о котором уже говорилось выше. Автор одной из них, Бим Эндрюс, рассказывает, как она росла и как стала работать в Кембридже в 1920-х годах:

В середине двадцатых годов я узнала, как стать клерком в системе Ко-оп, а после краткосрочных вечерних курсов по стенографии и машинописи – офисным работником более высокого ранга. И я стала аккуратным, усидчивым работником, не имеющим никаких представлений о своих правах. Не только о своих основных правах как человека, но и о своих правах, связанных с конкретными обязанностями и заработной платой. Конечно, я слушала речи профсоюзных деятелей, но ни одна девушка или женщина из моего окружения не думала, что эти речи имеют какое-то отношение к ней самой. Иногда мне приходилось стоять целый день, а когда у меня были менструальные боли (кстати, довольно часто), я удирала в туалет и сидела там столько, сколько хватало смелости. Никакой комнаты отдыха. А в нашем тесном гардеробе не было даже стула.

Но в какой-то момент у меня стали появляться определенные соображения. В то время в Ко-опе было много евангелистов, и я стала ходить на их вечерние занятия. Но мои чувства и мысли тогда были еще в полном беспорядке. Как правильно жить? Как Нелли с ее безмятежным лицом и кольцом, которое подарил ей жених, с новым постельным и нижним бельем, которым она хвасталась перед нами, прежде чем разложить его по полочкам в платяном шкафу? Или как Джесси, жеманная и вызывающе сексапильная, как сказали бы мы сейчас, окруженная мужчинами, одинокими и женатыми? Или как мисс Маршалл, секретарша генерального директора и наша непосредственная начальница, сдержанная и требовательная с нами, хозяйка маленького автомобиля, состоящая в тайной связи с заведующим отделом бакалеи?

Нелли, Джесси, мисс Маршалл и, конечно, она сама, серьезная Бим, предстают в ее сознании как реальные типы, не идеальные и не абстрактные, – соответствующие различным образам жизни. Тем не менее они не находятся друг от друга в абсолютной изоляции, Бим связана отношениями с каждой из них. Это своего рода конкурирующие альтернативы, между которыми она должна сделать экзистенциальный и в какой-то степени моральный выбор. Она может стать женщиной того или иного типа, выбрать для себя один из типов фемининности, отправившись по одному из жизненных путей.

Мы еще вернемся к идее жизненного пути в Главах 9 и 10. Здесь же важно подчеркнуть, что разные типы в реальной жизни связаны друг с другом определенными отношениями. Впервые я заинтересовалась этим феноменом, исследуя австралийскую школу для мальчиков, принадлежащих к семьям правящего класса. Наше исследование показало, что эти связи имеют форму иерархии. Учитель (он фигурирует в нашем исследовании как Ангус Бар) описал нам эпизод из жизни школы, ряд деталей которого нам известен и из других источников и который можно описать как запугивание одной группы мальчиков другой:

Вот есть у нас группа [отвязные – the Bloods], которая, я думаю, наверное, традиционная такая, спортивная группа, они физически более активны… И иногда они так… несколько грубо обращаются с другой группой, которую назвали Ботаниками (the Cyrils) и которые потом тоже так стали себя называть сами. Они не играют ни в какие игры. И вот в этом году они особенно страдали от Отвязных… И примерно в середине года мне пришлось вмешаться. Этого не случалось раньше, но я давно уж своим делом занимаюсь и понял, что это уже необходимо. Я сказал им: «Ну вот… Скажите на милость, то, что вы тут делаете с другими, вышло за всякие границы…» Ботаники – умные мальчики, социально абсолютно неприспособленные, но у них очень хорошие мозги. Они все очкарики, маленького роста, толстые такие, типа того… Мне кажется, я вполне успешно все это прекратил. Я попробовал так осторожненько спросить у некоторых Ботаников, как обстоят дела. И они сказали: «Стало лучше». И я поговорил с одним-двумя Отвязными, сказал им, что надо с этим кончать.

В отличие от ситуации Бим Эндрюс, различие между типами маскулинности не является для мальчиков вопросом свободного выбора: неспортивный образ жизни, например, может быть связан с комплекцией мальчика и его восприятием собственного тела. Здесь можно увидеть более общую культурную динамику. Но самое важное в данном случае то, что принадлежность к одной группе не делает другую группу иррелевантной. Более того, происходит активное конструирование отношений между группами. Отвязные преследуют Ботаников, так как принадлежность к Отвязным предполагает активное отрицание того, что они считают женоподобием.

Этот конкретный паттерн конфликта возникает не случайно. Данная школа известна своей традицией исключительно соревновательного и связанного с агрессивными телесными контактами спорта – футбола. Как официальная политика школы, так и этос преподавательского состава, родителей и выпускников поощряют виды деятельности, предполагающие агрессивную, доминантную маскулинность, представленную в поведении Отвязных. Мальчики должны определиться в своем отношении к этому требованию: они должны быть либо «за», либо «против». Поэтому они располагаются по разные стороны оси, начерченной учителем Ангусом Баром. Однако мальчиков, которые выступают против модели поведения Отвязных, не порицают. Ведь школа заинтересована не только в спортивной славе, но и в академической успеваемости. Если школа хочет сохранить свои позиции на теперешнем, очень конкурентном рынке среднего образования, то ее выпускники должны демонстрировать высокие результаты на вступительных экзаменах в высшие учебные заведения. Короче говоря, Ботаники школе тоже нужны. Школа чествует их за то, что они умеют: им дают призы за успешно сданные экзамены, а шахматный клуб получает награды наряду с футбольной командой. Более того, как рассказал нам Ангус Бар, школа вмешивается, если Ботаники подвергаются нападкам со стороны Отвязных.

Формирование множественных форм маскулинности и фемининности зафиксировано в исследованиях и других школ. В книге «Социальные отношения в средней школе», которая представляет собой этнографическое описание школы, сделанное в 1960-х годах, Дэвид Харгривз показывает формирование полуделинквентной «субкультуры» среди учеников из низших слоев современной британской средней школы. Один из ее компонентов – грубая агрессивная маскулинность, жестко и целенаправленно противопоставляемая более послушному поведению мальчиков из более обеспеченных слоев. Аналогичная модель в похожей школе десять лет спустя была выявлена Полом Уиллисом (см. его книгу «Обучение труду»). В этой школе Друганы противопоставлялись Пай-мальчикам. Уиллис более четко связывает конструирование маскулинности с судьбой выпускников из разных социальных классов: первая группа мальчиков будет работать на производстве, а вторые вольются в отряд «белых воротничков».

В одной австралийской частной школе для девочек (назовем ее Оберновским колледжем) не только наблюдается дифференциация между несколькими типами женственности, но и происходит изменение отношений гегемонии между ними. Новая директор школы и новый состав преподавателей произвели некую реформу образования, которая повлекла изменение отношений в группах сверстниц. Престижные позиции, которые ранее занимала компания тусовщиц, были подорваны, и их место под солнцем заняли девочки с высокой успеваемостью, нацеленные на поступление в университет и профессиональную карьеру.

Дифференциация и иерархические отношения между разными типами маскулинности и фемининности проявляются не только в школах, но и в других институтах. Важнейшим примером служит индустрия моды, поскольку одежда и косметика – маркеры гендера. Здесь существует постоянное взаимодействие между экономической потребностью в перемене стилей как основанием моды и необходимостью поддерживать структуры мотивации, образующие соответствующие рынки.

После того как прошла новая волна феминизма, продвижение «освобожденной» женственности стало основой многих маркетинговых стратегий. Среди наиболее широко пропагандируемых образов были духи и косметика «Charlie», представленные фирмой «Ревлон» в 1973 году, и сигареты «Virginia Slims». Тем не менее женственность, которая становится слишком «освобожденной», уже не нуждается в том, чтобы предъявлять себя через косметику и модную одежду. Отсюда разные варианты рекламы: на одном плакате мы видим «Чарли», которая бодро шагает в брюках данной марки, а на другом «Милашка Поли», демонстрируя свои колготки, говорит зрителю: «А это для тех девушек, которые не хотят носить брюки». Некоторые компании, продвигая продукты на рынок, закладывают в концепцию продвижения товара некое противоречие. Например, покупателю предлагают косметику типа natural look, т. е. грим, с помощью которого достигается «естественный» цвет лица. Еще пример: в название журнала, использующего в рекламе абсолютно стереотипные образы, вводятся элементы феминистского дискурса. Таково название журнала «Ms London»[21].

Индустрия моды действует через противоречие между образами, причем принято считать, что это противоречие всегда разрешается: появляется ведущий модельер; формируется определенный тип внешности («look»); становится нормативным конкретный тип представления фемининности. В таких случаях, как Диор и его «Новая внешность» («New Look») образца 1947 года, формируется направление, которое доминирует в течение нескольких сезонов. Но ярко освещенная середина сцены высокой моды – лишь незначительная часть продаж в индустрии одежды. Бо?льшая часть этого бизнеса связана с дешевой, однообразной и плохо сшитой одеждой для массового рынка, стиль которой меняется весьма медленно. Два века тому назад такую одежду называли тряпьем (slop clothing); сейчас в торговле она называется барахлом (dumb fashion). Таким образом, высокая мода не упраздняет остальные стили, скорее она доминирует над ними.

Не должно быть психологических черт, которые являются общими для всех типов фемининности и которые отличают их от всех типов маскулинности, и наоборот. Структура характера отличниц в Оберновском колледже, вероятно, ближе к структуре характера мильтоновских Пай-мальчиков, чем к характерам тусовщиц. Фемининности данной социальной среды объединяет двойной контекст, в котором они формируются: с одной стороны, относительно образа и опыта женского тела, а с другой – относительно социальных определений места женщины в обществе и культурных оппозиций мужественности и женственности. Фемининности и маскулинности – это не сущности: это способы жить в системе определенных отношений. Отсюда следует, что статические типологии полового характера должны быть заменены историями, анализом общего производства множества психологических форм.

Эффект структур

До сих пор мы говорили о производстве полового характера так, как если бы каждая социальная среда была независима от всех других. Теперь мы можем обратиться к анализу структур, которые связывают между собой среды (Глава 6), а также их историческую композицию в гендерный порядок общества в целом (Глава 7).

Если говорить о структуре власти применительно к исследованию рабочего места, то, как уже было сказано в Главе 5, отношения лицом-к-лицу глубоко обусловлены общими властными отношениями между работодателями и работающими по найму и их материализацией в конкретных трудовых процессах. Характерный пример – работа личного секретаря в бизнесе. Внешне очень индивидуализированное отношение взаимной зависимости и доверия между руководителем (обычно он мужчина) и его личным секретарем (почти всегда это женщина) на самом деле опирается на глубокие различия в доходе, трудовую уязвимость наемного работника и общую власть и авторитет мужчин. В этой ситуации востребован специфический тип фемининности, который представляет собой смесь технической компетентности и соответствия общепринятым представлениям о привлекательности, социальных навыках и гибкости в межличностных отношениях. Этот тип фемининности должен специально формироваться, и он действительно формируется – путем неформального обучения, хорошо описанного в исследовании Крис Гриффин о судьбе девушек, которые после школы становятся офисными работниками.

На промышленном предприятии достаточно четко проявляет себя иерархия власти среди мужчин. Она представляет собой пирамиду; на ее вершине располагаются менеджеры и профессионалы, а в основании – неквалифицированные рабочие. В отличие от ситуации профессиональных секретарей, мужчины, занятые на производстве ручным трудом, часто оказываются в ситуациях, которые благоприятствуют формированию протестной солидарности (одного из оснований тред-юнионизма), а с ней и отрицания маскулинности доминирующей группы. Джон Липперт описывает поразительные проявления агрессивной, иногда связанной с насилием гетеросексуальной маскулинности у рабочих, занятых в производстве двигателей в Детройте. Аналогичные проявления агрессивной маскулинности (мачизма) наблюдала Мередит Бергман среди строительных рабочих в Сиднее, а Пол Уиллис – среди рабочих-металлистов в Бирмингеме. Общие черты подобной маскулинности – культ физической силы и презрение по отношению к менеджерам и вообще любым мужчинам, работающим в офисах, как женоподобным и хилым.

Эти примеры указывают на гендерное структурирование производства. Элементы полового характера интегрированы в характерные наборы практик, которые называют профессиональными культурами. Главное здесь – профессионализм. Профессионал, который позиционирует себя как человек, обладающий соответствующей компетенцией и претендующий на монополию практики, должен успешно сочетать теоретические знания и технические навыки. Подобное представление о профессионале исторически конструировалось как форма маскулинности: эмоциональная нейтральность, сосредоточенность на узкоспециальных навыках, профессиональной оценке и основанном на технической экспертизе доминировании над другими работниками означают необходимость постоянно стремиться к самым высоким стандартам профессиональной компетенции и потому предполагают полную свободу от заботы о детях и от домашнего труда, которыми должны при этом заниматься женщины и слуги. Маскулинный характер профессионализма поддерживался простейшим из возможных механизмов – исключением женщин из профессиональной деятельности. Женщины долго боролись за то, чтобы получить доступ к самому элементарному обучению, и до сих пор эффективно исключаются из профессий типа бухгалтерский учет, машиностроение и инженерия.

Применительно к торговле с прилавка и вообще к любому ручному труду представление о компетенции совершенно иное. В этом случае наиболее компетентны не те, кто обладает максимально узкой специализацией, а, напротив, те, кто обладает максимально разнообразными навыками, позволяющими заниматься любой предлагаемой им работой. И эта форма квалификации также часто конструировалась как форма маскулинности, зависящая от домашнего разделения труда. Торговец должен был быть готов переезжать с места на место, даже из одной страны в другую, чтобы расширять свои навыки, тогда как его жена должна была быть готова остаться дома или ехать за ним – в зависимости от обстоятельств. Отец заботился о том, чтобы передать своему сыну целый ряд навыков, чтобы уберечь его от флуктуаций в экономической жизни. Приведем цитату еще из одной автобиографии английского рабочего, сына шахтера по имени Фред Броутон, чье детство пришлось на годы, непосредственно предшествовавшие Первой мировой войне:

Отец говаривал: «Я не оставлю тебе много денег, но я научу тебя любому ремеслу, и тогда ты всегда сможешь найти работу». Он показал нам все виды работ в саду и на ферме, включая то, как добыть камень в каменоломне, обработать его и сделать каменную ограду.

Конструирование работы по уходу за людьми является элементом полового разделения труда. Это вид занятости, в котором сочетаются определенный вид фемининности и технические особенности работы, о которых мы уже говорили.

И, наконец, в этот вид занятости интегрирована структура катексиса. Это наиболее наглядная из всех структурных детерминаций полового характера ввиду значимости взаимоотношений внутри гетеросексуальной пары в повседневной жизни. Хорошо известно выражение «противоположности притягиваются друг к другу». Одна из характерных особенностей гендерного дисплея – это поведение и одежда, которые подчеркивают стереотипизированные различия между полами. Крутые парни демонстрируют бицепсы и широкую грудь, изящные соблазнители отращивают тоненькие усики. Женщины всячески подчеркивают свою беззащитность. Для этого в ход идут узкие юбки, обувь на высоком каблуке, тонкие чулки и макияж, который нужно постоянно подправлять. В эти знаки различия вкладывается столько усилий и чувств, что они сами становятся средоточием катексиса, как уже говорилось в Главе 5. Эти стереотипы столь привычны и знакомы, что необходимо подчеркнуть: ими не ограничивается весь репертуар способов подчеркнуть различия. Наряду с такими актерами, как Эррол Флинн и Джон Уэйн, фигурируют такие, как Кэри Грант: он привлекал к себе тем, что воплощал модель милого, но в то же время не женоподобного мужчины. Анализируя образы маскулинности на австралийском телевидении, Глен Льюис указывал на важность образов мягких мужчин-ведущих, в особенности в дневных программах, адресованных женщинам.

Желание может формироваться скорее на основе идентификации и сходства, нежели на основе различия. Наглядным примером тому служит гомосексуальная любовь. Попытка объяснить этот тип влечения принципом «противоположности притягиваются», подкрепленным ссылкой на модель буч-фам, в настоящее время уже не принимается всерьез. Теория освобождения геев подчеркивает момент солидарности, возникающий в женских и мужских любовных парах. Все это означает, что существует значительно большее число возможностей реализации желания, чем стандартная дихотомия или полное отсутствие структурной упорядоченности. В работах, подобных книге о лесбийской сексуальности («Sapphistry»), написанной Пат Калифией, исследуются разнообразные формы конструирования женственности (гомосексуальность также предполагает гендерное разделение), основанные на идентификации и общем опыте. Такая же работа может быть проделана и по отношению к маскулинности.

Аналогичным образом сильное желание может возникать среди гетеросексуалов с похожими структурами характера. Основанием эротизма может стать взаимосвязь между идентификацией и взаимностью и игры со сходством и различием. На таком основании гетеросексуальные маскулинность и фемининность могут образовать новую композицию как разные формы психологического гермафродитизма, о которых речь пойдет в Главе 13.

Итак, мы увидели, как каждая из основных структур влияет на формирование маскулинности и фемининности в конкретной среде. И наоборот, эти структуры следует рассматривать в качестве инструментов формирования фемининности и маскулинности как коллективных моделей, масштаб распространения которых выходит далеко за пределы индивидуального социального окружения. Используя концептуальный аппарат, разработанный в Части II, мы перешли от конкретных гендерных режимов к гендерному порядку общества в целом. Далее мы рассмотрим, как на уровне общества в целом формируются его конститутивные элементы, как они между собой связываются и упорядочиваются.

Гегемонная маскулинность и утрированная фемининность

Коротко изложим главный тезис этого раздела. На уровне общества в целом существует некая иерархия между версиями фемининности и маскулинности, в некоторых отношениях аналогичная моделям отношений лицом-к-лицу в рамках институтов. Масштабы вариативности этих версий, разумеется, значительно шире. Поскольку общество в целом – это миллионы взаимодействующих между собой людей, то сама по себе сложность социальных взаимодействий предполагает, что в эти взаимодействия включены также этнические, поколенческие и классовые различия. Но в ключевых моментах организация гендера в таком очень широком масштабе должна в большей степени служить костяком этих взаимодействий и быть более упрощенной, чем человеческие отношения в средах лицом-к-лицу. Формы фемининности и маскулинности, конституированные на этом уровне, стилизованы и обеднены. Взаимодействие между ними разворачивается вокруг одного структурного факта – глобального доминирования мужчин над женщинами.

Этот структурный факт обеспечивает главное основание для отношений в мужской среде, которые определяют гегемонную форму маскулинности в обществе в целом. Гегемонная маскулинность всегда конструируется по отношению к разнообразным подчиненным маскулинностям, а также по отношению к женщинам. Взаимоотношение между разными формами маскулинности составляет важнейшую часть действия патриархатного социального порядка.

Среди форм фемининности не существует гегемонной формы в том же смысле, в каком существует гегемонная маскулинность среди мужчин. Это феномен отмечался и ранее. Так, к подобному выводу косвенным образом пришла Виола Кляйн, проанализировавшая исторические концепции женственного характера (feminine character). Она указывает, что в работах ведущих теоретиков в этой области «не только существуют противоречия по конкретным пунктам, но и в разных работах женщинам приписываются поразительно разные характеристики». Не так давно французский аналитик Люс Иригарэй в своем знаменитом эссе «Ce sexe qui n’en est pas un» («Этот пол, который не один») подчеркнула отсутствие каких бы то ни было определений женского эротизма и воображения в патриархатном обществе.

Однако на самом общем уровне социальных отношений формы фемининности определяются достаточно четко. Основой дифференциации служит именно глобальное подчинение женщин мужчинам. Одна из этих форм определяется через согласие с этим подчинением и ориентирована на интересы и желания мужчин. Я буду называть ее утрированная женственность. Другие формы определяются посредством стратегий сопротивления или форм несогласия. Имеются также формы, которые определяются посредством сложных стратегических комбинаций согласия, подчинения и кооперации. Взаимодействие между этими компонентами – важнейшая часть динамики изменений гендерного порядка в целом.

Оставшаяся часть данного раздела будет посвящена более подробному рассмотрению примеров (cases) гегемонной маскулинности и утрированной фемининности, а также комментариям относительно подчиненных и маргинализированных форм. Последние будут вновь проанализированы в Главах 10 и 12.

Понятие «гегемония» в словосочетании «гегемонная маскулинность» означает социальное доминирование, достигаемое в результате игры социальных сил. Оно касается не только прямого соперничества, основанного на грубой силе, но и организации частной жизни и культурных процессов. (В этом смысле понятие «гегемония» близко анализу классовых отношений в Италии у Грамши, из работ которого я его, собственно, и заимствовала.) Доминирование одной группы мужчин над другой под дулом пистолета или под угрозой лишения рабочего места – это не гегемония. Гегемонией является доминирование, которое заложено в религиозной доктрине и практике, в содержании средств массовой информации, в структурах наемного труда, устройстве жилища, политиках обеспечения пособиями и налогообложения и т. п.

Следует сразу же обратить внимание на возможности неверного понимания гегемонной маскулинности. Во-первых, «гегемония» не связана с доминированием, основанным на силе, но она может с ним сочетаться. И обе формы доминирования действительно часто сочетаются. Физическое и экономическое насилие лежит в основе культурных паттернов (например, избиения «извращенцев») или идеологий, которые обосновывают физическую власть («закон и порядок»). Связь между гегемонной маскулинностью и патриархатным насилием близкая, но не простая.

Во-вторых, гегемония не означает тотального культурного доминирования, полного устранения альтернатив. Она означает доминирование, достигаемое в результате баланса сил, т. е. состояния игры. Другие модели и группы скорее подчиняются, нежели устраняются. Если мы не признаем этого, то не сможем объяснить оспаривание доминирования, которое фактически постоянно происходит в социальной жизни, не говоря уже об исторических изменениях в определениях гендерных моделей на самом общем уровне.

Таким образом, гегемонная маскулинность глубоко отлична от представления об общей «мужской половой роли», хотя это понятие позволяет нам более точно сформулировать некоторые полезные моменты, описанные в литературе по половым ролям. Во-первых, культурный идеал (или идеалы) маскулинности отнюдь не должны близко соответствовать действительным личностям большинства мужчин. На самом деле формирование гегемонии обычно сопряжено с созданием моделей маскулинности, представляющих собой довольно фантастичные образы, как, например, киногерои Хамфри Богарта, Джона Уэйна или Сильвестра Сталлоне. Другой путь – рекламирование реальных моделей, которые столь далеки от того, на что способны обычные люди, что приобретают статус недостижимых идеалов, вроде австралийского футболиста Рона Барасси[22] или боксера Мухаммеда Али.

Если перейти от взаимодействия лицом-к-лицу к структурам, включающим миллионы людей, то более значимыми оказываются те аспекты взаимодействия, которые символизируются достаточно просто. Гегемонная маскулинность носит публичный характер. Когда речь идет об обществе массовых коммуникаций, то возникает искушение считать, что она существует исключительно как публичность. Этим объясняется то, что в книгах о мужчинах 1970 – 1980-х годов, начиная с книги Уоррена Фаррелла «Освобожденный мужчина» и заканчивая книгой Барбары Эренрайх «Сердца мужчин», в центре внимания оказываются медийные образы и медийные дискуссии по поводу маскулинности.

Обсуждение только медийных образов было бы ошибкой. Они не должны соответствовать реальным характерам мужчин, которым в основном принадлежит власть в обществе; в современном обществе это мужчины, составляющие корпоративную и политическую элиту. В действительности правящий класс может позволить себе значительную степень сексуального диссидентства. Ярким, пусть и не очень характерным примером служит та толерантность, с которой относился – будучи советским шпионом – к гомосексуальности других мужчин своего круга британский дипломат Гай Берджесс[23]. Публичный облик гегемонной маскулинности – не обязательно тот, который характерен для людей власти, но тот, который поддерживает их власть и который значительное число мужчин хотят поддерживать. Лишь немногие мужчины являются Богартами или Сталлоне, но многие мужчины единодушны в своей поддержке этих образов.

Существуют разнообразные причины этого единодушия, и фундаментальное их исследование поможет значительно углубить наше понимание всей системы гендерной политики. Одна из причин – удовольствие от фантазирования, которое прекрасно спародировал Вуди Аллен в пьесе «Сыграй еще раз, Сэм!» («Play it again, Sam»), где обыгрывается маскулинный образ Богарта[24]. Другая причина – перенесение агрессии. Популярность фильмов, насыщенных насилием, от «Грязного Гарри» до «Рэмбо», наводит на мысль о том, что перенесение агрессии – весьма распространенный феномен. Но как мне кажется, основной причиной здесь является то, что большинство мужчин извлекают пользу из субординации женщин и гегемонная маскулинность – это культурное выражение доминирования мужчин.

Этот вывод нуждается в более точной формулировке. Он не означает, что гегемонная маскулинность связана с дурным обращением с женщинами. Женщины могут испытывать угнетение и со стороны мужчин, принадлежащих к разным типам негегемонной маскулинности; они даже могут считать, что гегемонная модель понятнее и удобнее для взаимодействия. По-видимому, гегемонная маскулинность и утрированная женственность в каком-то смысле «притерты» друг к другу. Эта «притертость» способствует сохранению практик, институционализирующих доминирование мужчин над женщинами. В этом смысле гегемонная маскулинность должна реализовывать удачную коллективную стратегию относительно женщин. Если принять во внимание сложность гендерных отношений, то становится понятным, что никакая простая или единообразная стратегия в данном случае невозможна: необходимы смешанные формы. Таким образом, гегемонная маскулинность может одновременно содержать ориентацию на такие противоположности, как семейная жизнь и насилие, женоненавистничество и стремление быть привлекательным для женщин.

Гегемонная маскулинность конструируется относительно женщин и относительно подчиненных типов маскулинности. Эти типы маскулинности лишаются четкого определения; достижение гегемонии может состоять именно в том, чтобы помешать альтернативным формам получить определения в культуре и признание в качестве возможной альтернативы. Тем самым они вытесняются в гетто, в сферу приватности или бессознательного.

Наиважнейшая черта современной гегемонной маскулинности состоит в том, что она гетеросексуальна и тесно связана с институтом семьи, а ключевая форма подчиненной маскулинности гомосексуальна. Это подчинение включает в себя как прямые интеракции, так и своего рода идеологическую войну. Некоторые из этих интеракций были описаны в Главе 1: оскорбления со стороны полиции и правовых институтов, насилие на улице, экономическая дискриминация. Эти взаимодействия связаны между собой презрением по отношению к гомосексуальности и мужчинам-гомосексуалам – чувством, которое является частью идеологического «пакета» гегемонной маскулинности. Эмоциональный фон эпидемии СПИДа характеризуется в гораздо меньшей степени сочувствием к геям как основным ее жертвам, чем враждебностью по отношению к ним как к носителям новой угрозы. Основным поводом для беспокойства, высказываемого средствами массовой информации, является тревога относительного того, распространится ли голубая чума (gay plague) на невинные жертвы, т. е. на негомосексуальное (straight) население.

В других случаях подчиненной маскулинности ее статус оказывается временным. Синтия Кокберн в своем замечательном исследовании лондонских печатников показывает вариант гегемонной маскулинности, элементом которой является доминирование и над молодыми мужчинами, и над женщинами. Рабочие вспоминают о своем опыте ученичества как о каторжном труде и унижении, которые служили для них своеобразным ритуалом посвящения одновременно в ремесло и маскулинность. Но как только ученики прошли это посвящение, они превратились в братьев.

Несколько общих моментов, относящихся к маскулинности, касаются также анализа фемининности на массовом уровне. Эти модели тоже историчны: отношения между людьми меняются, одни формы фемининности возникают, другие исчезают. Идеологические репрезентации фемининности зависят от действительных форм фемининности, но не обязательно соответствуют им. То, что женщины поддерживают, не обязательно есть то, чем они сами являются.

Здесь существует тем не менее фундаментальное различие. Все формы фемининности в обществе конструируются в контексте общего подчинения женщин мужчинам. Поэтому не существует такой формы фемининности, которая у женщин занимала бы такую позицию, какую гегемонная маскулинность занимает у мужчин.

Эта фундаментальная асимметрия имеет два основных аспекта. Во-первых, сосредоточение власти в руках мужчин предоставляет женщинам ограниченные возможности для конструирования институционализированных отношений власти над другими женщинами. Это происходит в условиях взаимодействия лицом-к-лицу, особенно в отношениях между матерью и дочерью. Институционализированные иерархии власти также существовали в определенных социальных условиях типа женских школ, описанных в книгах «Девочка в форме» и «Заморозки в мае». Но в этих отношениях отсутствует нотка доминирования, которая так громко звучит в отношениях между разными типами маскулинности. Характерным признаком этого феномена является то, что среди женщин наблюдается намного меньший уровень насилия, чем среди мужчин. Во-вторых, в социальном конструировании фемининности отсутствует организация гегемонной формы вокруг доминирования над другим полом. Власть, авторитет, агрессия, технология не тематизируются в фемининности в той мере, в какой они тематизируются в маскулинности. Столь же важно, что в случае фемининности не осуществляется такого подавления других ее форм, с каким мы сталкиваемся в случае подавления гегемонной маскулинностью других форм маскулинности. Поэтому, вероятно, в нашем обществе существует значительно большее разнообразие форм фемининности, чем форм маскулинности.

Структура доминирования, без которой невозможно конструирование фемининности, – это глобальное доминирование мужчин-гетеросексуалов. Этот процесс с большой вероятностью поляризуется вокруг согласия с этим доминированием или сопротивления ему.

Согласие с этим доминированием составляет главный элемент модели утрированной фемининности, которая в настоящее время получает наибольшую культурную и идеологическую поддержку. В рамках более широкого контекста моделей, существующих в конкретных институтах и средах, это означает проявление скорее общительности, нежели технической компетенции; застенчивость и робость в отношениях дружбы, предшествующей интимным отношениям и супружеству; терпимое отношение к заигрываниям со стороны мужчин на рабочем месте и к проявлению их Эго в служебных отношениях; восприятие брака и заботы о детях как формы жизни, альтернативной оплачиваемому труду в условиях дискриминации женщин на рынке труда. На массовом уровне все эти отношения организованы вокруг темы сексуальной активности молодых женщин и темы материнства женщин более старшего возраста.

Подобно гегемонной маскулинности, утрированная фемининность как культурный конструкт в высшей степени публична, хотя ее содержание на конкретном уровне связано с приватной сферой дома и будуаром. Она рекламируется в средствах массовой информации и маркетинге, причем в таком масштабе, в каком никогда не рекламируется маскулинность. Статьи и реклама в массовых женских журналах, «женские странички» в других массовых изданиях, мыльные оперы и разнообразные телевизионные шоу и игры – наиболее распространенные каналы трансляции образов утрированной фемининности. Бо?льшая часть этой рекламы, надо отметить, организуется, финансируется и контролируется мужчинами.

В термин «утрированная фемининность» я вкладываю также мысль об использовании в межличностных отношениях культурных моделей. Этот тип фемининности служит целью представления, которое проводится специально для мужчин. В мире циркулирует целый корпус знаний о том, как поддерживать это представление. Это знание лежит в основании издательской политики женских журналов начиная с «Женского еженедельника» («Women’s Weekly») и заканчивая «Vogue». Оно эксплуатируется даже в исключительно неоднозначных голливудских комедиях («Как выйти замуж за миллионера», «Тутси»). Мэрилин Монро и сама была архетипом утрированной женственности, и в то же время насмехалась над ней. Марабель Морган, автор книги «Женщина до мозга костей» («Total woman»), соединяет в этом образе секс-бомбу и христианскую фундаменталистку, используя ту же самую тактику и те же самые амбивалентности.

Фемининность, организованная как адаптация к мужской власти и как подчеркнутое согласие с ней, как ориентация на заботу о других и эмпатию, понимаемые как женские добродетели, не очень-то годится для того, чтобы устанавливать гегемонию над другими типами фемининности. Хорошо известен парадокс, который связан с такими антифеминистскими группами, как «Женщины, которые хотят быть женщинами»; эти группы превозносят тип фемининности, основанный на таких ценностях, как Kinder, Kirche und K?che, и могут стать политически активными только путем подрыва своих собственных принципов. Они должны придерживаться устоев религиозной идеологии и искать себе политическую защиту у мужчин-консерваторов. Отношения, которые они устанавливают с другими типами фемининности, состоят не столько в доминировании, сколько в попытке их маргинализации.

Главным инструментом поддержания утрированной фемининности выступает практика, которая препятствует артикуляции в культуре других моделей фемининности. Когда специалисты в области феминистской истории (например, Шейла Роуботам) говорят о том, что женский опыт не отражен в истории, то они имеют в виду в том числе и это обстоятельство. Традиционная история придерживается, а на самом деле исходит из традиционной фемининности. В ней не отражен опыт старых дев, лесбиянок, женщин – профсоюзных активисток, проституток, сумасшедших, участниц восстаний, незамужних тетушек, женщин-рабочих, повитух и колдуний. А одним из измерений радикальной гендерной политики как раз и служит выявление маргинализированных форм фемининности представителей подобных групп и обоснование их социальной значимости.

Примечания

Унитарные модели и исследование различий между полами

(с. 227–232). После Маккоуби и Джэклин было проведено большое количество исследований, но жизнь коротка, поэтому остановимся лишь на одном примере. В тексте цитируются два исследования познавательных процессов в сфере, в которой, по мнению Маккоуби и Джэклин, различия между полами установлены достаточно убедительно. Феаруэзер (Fairweather, 1976) показывает, что эти различия несущественны. Хайд (Hyde, 1981) приходит к заключению, что различия проявляются последовательно, но они невелики. Розенталь и Рубин (Rosenthal and Rubin,1982) обнаружили, что различия не так уж несущественны, но в последнее время уменьшаются. Чтобы это не выглядело как тренд, отметим, что Фендрих-Салоуи (Fendrich-Salowey et al., 1982) и Денно (Denno, 1982) согласны с Феаруэзер. Внешний наблюдатель может обоснованно воздержаться от предпочтения одной из точек зрения, но сложно не согласиться с тем, что если здесь и наблюдаются систематические различия между полами, то они не слишком велики в сравнении с общей вариативностью измерений.

Шкалы маскулинности/фемининности

(с. 232–238). Классическая критика реифицирующего измерения представлена в аттитюдных и личностных исследованиях Goldhamer (1949), Williams (1959) и Cicourel (1964). Критика Лафита остается наиболее глубокой по части технических оснований измерения.

Множественные модели: от типологии к взаимоотношениям

(с. 238–244). Бим Эндрюс цитируется по: Burnett (1982, р. 130–131). Высказывание Ангуса Бара приводится по оригинальному транскрипту интервью. Об истории Оберновского колледжа см.: Connell et al. (1981). В конце раздела оставлен открытым вопрос о том, в каком смысле мы можем говорить о фемининности мужчины или маскулинности женщины. Из психоаналитических данных, которые приводятся далее в Главе 9, вытекает, что эти словосочетания имеют смысл; но поскольку они включают психологическую структуру, которая работает против телесного опыта, едва ли можно говорить о том, что это структуры того же типа, что и женская фемининность или мужская маскулинность. Давление, которое оказывает на человека среда, может быть достаточно сильным для того, чтобы изменить его представление о собственном теле, как в случае с теми транссексуалами, которые не ощущают свой пенис или свою грудь как части собственного тела.

Эффект структур

(с. 244–248). Фред Броутон цитируется по: Burnett (1982, р. 299).

Гегемонная маскулинность и утрированная фемининность

(с. 248–256). Цитата из Кляйн приводится по: Klein (1946, р. 164). О толерантности Берджесса см.: Seale and McConville (1978). Понятия, обсуждаемые в данном разделе, являются одновременно важными и недостаточно разработанными; здесь моя аргументация носит гораздо более предварительный характер, чем обычно. Отношения между матерью и дочерью могли бы существенно изменить характер обсуждения фемининности.

<<< Назад
Вперед >>>

Генерация: 1.694. Запросов К БД/Cache: 0 / 0
Вверх Вниз