Книга: Забытые опылители

ВСПОМИНАЕТ ГЭРИ:

<<< Назад
Вперед >>>

ВСПОМИНАЕТ ГЭРИ:

Мы гладили руками чуть влажную, покрытую ямочками твердокорую тыкву, словно это было чудо, явившееся нам. Впервые за шесть лет была обнаружена тыква Окичоби, всё ещё выживающая каким-то образом на юго-востоке Соединённых Штатов Америки. С помощью старого друга я, наконец, установил, что Cucurbita okeechobeensis (подвид okeechobeensis) ещё не вымерла, хотя, несомненно, находилась под угрозой исчезновения в своём болотном доме.

Другие натуралисты уже оставили надежду на то, что она будет когда-либо вновь обнаружена в дикой природе Флориды, потому что она столкнулась с серьёзными опасностями на всех фронтах. Тыквы были окружены чужеземными сорняками – от луноцвета колючего до горца – которые умело побеждали в конкурентной борьбе многие виды растений, являющиеся аборигенами этого болота, поросшего анноной сетчатой. Деревья анноны, которые десятилетиями служили опорой лазающим плетям тыквы, теперь переживали тяжёлые времена, потому что Управление водными ресурсами Южной Флориды решило поиграть вместо Господа Бога с уровнем воды в озере Окичоби, раз за разом то осушая, то подтапливая оставшиеся деревья анноны сетчатой. Неподалёку прежние местообитания были осушены и засажены сахарным тростником. Когда в водоёмах для сброса воды из ирригационной системы плодились комары, опрыскивание с воздуха держало под контролем как вредных, так и полезных насекомых. Оказалось, что такое распыление влияло на жизнь насекомых, не являющихся объектами контроля, даже на «охраняемых» природных территориях южной Флориды на расстоянии до 750 ярдов от того места.

Прошло много времени с тех пор, как я стоял по пояс в той болотной воде, кишащей аллигаторами, когда я понял, что было одно полезное насекомое, которое должно было жужжать над тем поросшим анноной болотом, но которое там никогда не видели. Среди энтомологов эта крупная оранжево-бурая аборигенная пчела известна под названием Xenoglossa strenua. Эту одиночную пчелу находили почти везде, где на юге Соединённых Штатов и в соседних субтропических районах Мексики росли тыквы и кабачки. Если тыква веками росла по берегам озера Окичоби (подозреваю, что так оно и было), то эта крупная пчела цвета красного дерева тоже должна быть там. Повсюду в обеих Америках, где цветки тыквы раскрываются ещё с доисторических времён, просто нет таких мест, где не было бы этой пчелы или её близких родственников. Фактически, опыляющие тыкву пчёлы в изобилии встречаются на ближайшем родственнике флоридской тыквы, на подвиде, известном как тыква Мартинеса, везде, где она растёт по Карибскому побережью Мексики. Но почему не здесь?

Прошло десять лет с тех пор, как тыква Окичоби была вновь открыта на острове в озере, но все кусочки мозаики ещё не сложились воедино. Недавно, однако, энтомолог Марк Минно из Гейнсвилля, во Флориде, заново открыл вторую популяцию тыквы Окичоби на расстоянии одной или двух миль от того места, где натуралист Джон Бартрам впервые описал этот вид в 1774 году. Там, в болотах вдоль реки Сент-Джонс близ озера Декстер, Бартрам обнаружил «вид Cucurbita, который разрастается и забирается на кусты и деревья высотой 20 или 30 ярдов, [и] который отражается в спокойной поверхности Реки, представляя очень красивую и нарядную картину». Марк Минно гораздо более сухо отозвался о своём открытии: «Нам просто однажды удалось побывать там и удалось увидеть эти тыквы на болотах; мы подумали, что они могли бы принадлежать к виду тыкв Окичоби. Нас просто изумило то, что никто по-настоящему не искал её там со времён Бартрама».

Минно не имел удовольствия плавать по такой спокойной реке, как та, что описывает Бартрам: он обнаружил тыкву на затопленной территории, когда пробирался по грудь в воде по другому болоту, населённому аллигаторами. Хотя его подкованность в энтомологии позволила ему определить нескольких «дынных червей» (личинок бабочек семейства Pyralidae), кормящихся на плетях растения, ему так и не удалось увидеть среди плетей одиночных пчёл, несмотря на то, что он периодически возвращался, чтобы контролировать тыквы. Плоды завязывались благодаря опылению медоносными пчёлами. Другие биологи, в настоящее время интенсивно работающие с популяцией тыквы на озере Окичоби, также указывают на появление плодов, но им также не приходилось сообщать ни об одной аборигенной пчеле.

Отсутствие сообщений само по себе не обязательно означает того, что опыляющая тыкву пчела когда-то существовала, но в настоящее время вымерла. Тем не менее, это симптом гораздо большей проблемы – проблемы отсутствия информации насчёт животных-партнёров некоторых из редчайших растений мира. Как однажды отметил Питер Кеван из Гуэлфского университета в Онтарио, доступная нам информация о взаимодействиях опылителей с растениями зачастую представляет собой самое слабое звено в нашей цепи понимания того, как функционируют экосистемы.

В 1989 году тыква Окичоби была внесена в список из примерно 250 видов растений, в отношении которых Центр охраны растений[16] прогнозирует вымирание в дикой природе в течение ближайших десяти лет. Даже если её продолжают выращивать в ботанических садах, существует высокая вероятность того, что она будет функционально вымершим видом в своей естественной среде обитания. Она будет таковой без животных, которые были связаны с дикими тыквами на протяжении тысячелетий – просто «живое биноминальное латинское название», как назвали экологи Роберт Мэй и Энн Мэри Лайлес разводимые в неволе виды, лишённые своего изначального экологического контекста.

Заполнение такой экологической пустоты может быть трудным делом, что подтвердил документально Уильям Штольценбург из организации «Охрана природы» в отношении двух гавайских видов рода Brighamia. Два вида розеточных растений известны в общей сложности едва ли больше, чем по 120 экземплярам, оставшимся в дикой природе на островах Молокаи и Кауаи. Они редко завязывают семена, за исключением тех случаев, когда опыляются вручную способом, который Штольценбург описывает как «смертельный акробатический номер человека-мотылька». Роль человека-мотылька в данном случае играют биологи из Гавайского центра охраны растений, которые спускаются на верёвке по краю 3000-футовых обрывов над морем. Затем, вися на верёвке, они наносят кисточкой заранее собранную пыльцу Brighamia на рыльца немногочисленных воронкообразных цветков, вырастающих на самых высоких в мире морских утёсах.


На вершине вулкана Халеакала на Гавайских островах растёт «ахинахина», или «серебряный меч» (Argyroxiphium sandwicense) – пример гигантизма в группе растений, которые мы обычно выпалываем на наших газонах, как одуванчики. Эти растения в настоящее время находятся в угрожаемом положении и для своего воспроизводства больше уже не могут полагаться на стабильную популяцию опылителей или на достаточное количество растений, находящихся поблизости.

Эти биологи-акробаты пробуют играть ту роль, которую некогда играли аборигенные опылители, которых Brighamia rockii и B. insignis потеряли в течение последних двух столетий. На сегодняшний день сохранилась лишь половина от исходного количества живших на Гавайских островах специалистов по добыванию нектара, и многие из оставшихся нектароядных птиц, от гавайской вороны алала до хохлатой гавайской цветочницы акохекохе, официально внесены в список видов, находящихся в угрожаемом положении или подвергающимся опасности исчезновения. Штольценбург напоминает нам о том, что идея взаимосвязанных событий вымирания предполагает, что упадок какого-то вида запускается упадком его эволюционных партнёров. «Если бы когда-нибудь можно было сделать подборку этапов, демонстрирующих взаимосвязанные вымирания, – заключает он, – то ею стали бы Гавайи».

Может быть, Штольценбург и был прав, присуждая победу этому сомнительному достижению Гавайских островов, но другие авторы могли бы возразить, что Мадагаскар в той же степени подвержен взаимосвязанным событиям вымирания. Малагасийская республика на острове Мадагаскар занимает место в пятёрке лучших стран мира, если говорить о степени эндемизма – проценте от общего количества видов, встречающихся только там и больше нигде в мире. Примерно 54 процента бабочек, 95 процентов рептилий, 46 процентов птиц, 41 процент летучих мышей, все приматы и все примерно тысяча видов орхидей уникальны для этого острова. К 1990-м годам лишь 10 процентов изначальной площади лесов Мадагаскара остались нетронутыми, и менее 2 процентов площади его территории получили номинальную охрану. Сведение лесов, сельскохозяйственное преобразование земель, охота и перелов в Малагасийской республике истощали популяции животных одну за другой. По данным МСОП, 18 видов приматов, 28 – птиц, 110 – рептилий, 22 – амфибий, 15 – рыб, и 45 – бабочек, являющих коренными обитателями Мадагаскара, пострадали от значительного снижения численности в последние десятилетия.

Если прав специалист в области природоохранной биологии Гарольд Куповиц из Калифорнийского университета, то даже эти мрачные цифры недооценивают серьёзную утрату биологического разнообразия Мадагаскара. Куповиц разработал модель, которая предсказывает число событий вымирания видов. Его модель основана на вероятности того, что произвольное уничтожение леса в различных районах окажет большее влияние на виды растений, известные только из немногочисленных местонахождений, чем на широко распространённые виды. К сожалению, распространение 87 процентов представителей хорошо изученной флоры орхидей Мадагаскара ограничено тремя местонахождениями или меньше. Отталкиваясь от крайне консервативной оценки, согласно которой две трети лесного покрова острова уже утрачены или были повреждены настолько, что более неспособны поддерживать жизнь орхидей, Куповиц предсказывает, что на Мадагаскаре уже должно было исчезнуть свыше 500 видов орхидей. Если сведение леса оставило достаточно слабо повреждёнными и ещё способными поддерживать существование жизнеспособных популяций орхидей лишь 10 процентов естественной растительности Мадагаскара, минимальная величина уже понесённых утрат приближается к 747 видам. Куповиц предупреждает, что эти оценки позволяют определить «выживание орхидеи» в понятиях минимально возможных величин – то есть, как единственное растение, всё ещё сохраняющееся в местообитании. Но многие из орхидей – исключительно перекрёстноопыляемые формы, и единственной особи недостаточно для поддержания существования популяции или вида жизнеспособными на протяжении какого-то периода времени. Куповиц признаёт, что такой вид, сохраняющийся в минимальном количестве, вероятнее всего, вымрет не из-за случайных событий, «а скорее из-за демографических проблем, которые ведут к инбредной депрессии или неспособности осуществить опыление».

Л. Андерс Нилльсон и его малагасийские коллеги устроили полевую проверку тенденций, которые предсказывает модель Куповица в отношении опыления орхидей во фрагментах лесных массивов. Нилльсон сосредоточил своё внимание на орхидее Cynorkis uniflora, которая вырабатывает нектар в цветочной шпоре, доступной лишь бражникам с очень длинными хоботками. В разобщённых фрагментах лесов на горных вершинах в фауне доступных орхидеям бражников образовался перекос: фактически в ней представлено значительно больше видов, ворующих нектар, чем истинных длиннохоботных опылителей. Этот дисбаланс изменил степень генетического разнообразия в остаточных популяциях орхидей, поскольку теперь длиннохоботные бражники-опылители прилетают за пыльцой на относительно немногие растения. И основная масса образовавшихся семян орхидей завязалась благодаря лишь нескольким донорам пыльцы, что указывает на сниженное генетическое разнообразие. Нилльсон пророчески высказался в своей интерпретации этих разрушений: «Экологические связи между кормовыми растениями для личинок, взрослыми насекомыми, похитителями нектара и опылением, соединяющие различные местообитания, вероятно, представляют собой критически важные компоненты в большинстве систем опыления в тропиках. Разрушение лесных местообитаний неизбежно вызовет более или менее серьёзные нарушения равновесия между гильдиями животных-опылителей на пространстве местообитаний, и взаимоотношения между организмами могут исчезнуть раньше, чем сами организмы».

В более новых оценках Куповиц и его коллеги перенесли своё беспокойство с судьбы одних лишь орхидей также на их опылителей и распространителей семян: «В реальном мире леса, вероятно, вряд ли когда-нибудь будут сведены полностью, и можно ожидать того, что некоторые особи переживут топор или плуг. Некоторые растения могут выживать в неблагоприятных условиях в течение продолжительных периодов времени, но смогут ли их опылители и другие комменсалы также выжить, чтобы могло продолжаться воспроизводство – вот, что выглядит маловероятным».

Хотя модель Куповица впервые была применена в отношении Мадагаскара, её также использовали для предсказания судьбы неотропических флор Южной и Центральной Америки. Пять из четырнадцати стран, обладающих величайшим в мире биологическим разнообразием – Бразилия, Мексика, Колумбия, Эквадор и Перу - расположены в этой неотропической области. В тех местах с 1950 года было расчищено 19 процентов изначально существовавших лесных территорий. На основании данных о местонахождениях 4258 видов неотропической флоры Куповиц, Торнхилл и Андерсен предсказали, что 3020 видов растений, ранее известных их трёх или меньше местонахождений, уже были утрачены, начиная с середины века. Если современные темпы сведения лесов не замедлятся, неотропики в целом могут терять дополнительно от 70 до 95 видов растений ежегодно.

Давайте посмотрим, что предполагает модель для одной отдельно взятой страны, известной своим огромным биологическим разнообразием – для Эквадора. Эквадор входит в первую десятку стран мира, если судить по видовому богатству и эндемизму. Одна восьмая из его 1120 видов бабочек встречается только внутри границ страны, что делает Эквадор третьей страной в мире по богатству фауны чешуекрылых. Кроме того, Эквадор, возможно, был домом для целых 20000 видов растений в начале этого века[17]. Но Эквадор также входит в первую десятку стран мира по темпам утраты лесов. Как минимум 54 процента эквадорских лесов, существовавших в 1950 году, было потеряно из-за лесоразработок, преобразования земель для нужд сельского хозяйства и нефтедобычи. Модель Куповица предполагает, что с 1950 года Эквадор, возможно, уже утратил 3275 видов растений, или 16 процентов от своей флоры. И при сохранении текущих темпов сведения лесов в стране это приводит к исчезновению ещё 67 видов цветковых растений ежегодно.

Орхидеи составляют существенную часть этих потерь. Среди плевроталлидных («с побегами, похожими на рёбра») орхидей, центр разнообразия которых находится в Эквадоре, 402 из 3405 известных видов, возможно, уже вымерли вследствие сведения лесов. В Эквадоре и соседних странах вырубка лесов способствует утрате одного вида орхидей рода Masdevallia ежегодно и одного вида рода Dracula каждые три года.

Куповиц, Нилльсон и другие авторы обращают особое внимание на тяжёлое положение орхидей по двум причинам. Во-первых, в число орхидей входит, возможно, один из каждых десяти видов цветковых растений на планете. Во-вторых, орхидеи часто являются эпифитами (они растут на других растениях), и потому чрезвычайно уязвимы на территориях, где происходит вырубка деревьев. Сведение лесов начиная с 1950 года, возможно, уже уничтожило 22 процента от 25000 видов орхидей, которые были описаны ботаниками. Просто вдумайтесь: к 2000 году около четверти самого большого в мире семейства растений может исчезнуть в результате вырубки лесов и преобразования земель тропических лесов Нового и Старого Света, которые осуществлялись в последние полвека.

Ранее мы отметили, что большинство так называемых «орхидных пчёл» эуглоссин не имеет жёстко ограниченных мутуалистических отношений лишь с единственным видом орхидей. Тем не менее, на многие виды этих пчёл наверняка окажет влияние утрата разнообразия орхидей из-за сведения лесов. Давайте допустим – вместе с экспертом по пчёлам-эуглоссинам Дейвом Рубиком – что от половины до трёх четвертей всех эуглоссин из неотропиков посещает орхидеи с некоторой частотой. В целом количество видов пчёл-эуглоссин на определённой территории может составлять от всего лишь 5 до целых 50, из которых от 15 до 30 видов активны в любой конкретный месяц. Основываясь на своих изысканиях в центральной Панаме, Рубик и его коллега Джеймс Акерман зарегистрировали 38 видов пчёл-эуглоссин, часто посещающих 51 орхидею. (Другие 19 видов пчёл не посещают их вообще или делают это редко. На отдельно взятом участке можно найти целых 24 вида орхидей.) Поскольку 36 из этих 38 видов пчёл были обнаружены на многих участках, их не обязательно ждёт вымирание, если будет уничтожен один из участков – но вот 11 видов самих орхидей могли бы исчезнуть. Однако 29 из этих видов пчёл посещают только один вид орхидей и потому будут особенно уязвимы, если та орхидея вымрет на всех этих участках.

Рубик и Акерман не обязательно видят коэволюцию орхидей и пчёл-эуглоссин находящейся в таком равновесии, что за каждой исчезнувшей орхидеей должна вымирать и пчела:

Орхидеи явно зависят от пчёл-эуглоссин в плане опыления, и многие из специализаций, возможно, возникли путём адаптации к определённым наборам опылителей. [Хотя нет] никаких свидетельств того, что эуглоссины [исключительным образом] зависят от орхидей из-за летучих химических соединений ... виды, которые не переносят поллинии [орхидей], были немногочисленными. Эти данные подразумевают специализированную зависимость и, вероятно, указывают на то, что вид пчёл не может стать многочисленным, если у них нет хозяев-орхидей.

Если более трети (37,9 процентов) всех видов орхидей известно только из одного местонахождения, а свыше двух третей (68,2 процентов) обнаружено в трёх или менее местонахождениях, сведение леса возьмёт свою дань с многих географически ограниченных видов орхидей и пчёл-эуглоссин, зависящих от них. Если пчела обладает хотя бы частичной зависимостью от специфического вида орхидей, шансы на то, что она найдёт другие расположенные по соседству участки, где орхидея всё ещё могла бы существовать, очень малы. Если она не сможет переключиться на другую, менее специализированную орхидею для получения запахов, поллиниев или нектара, которые ей нужны, пчела неминуемо встанет на путь, ведущий к вымиранию.

И что ещё больше ухудшает положение, массовое уничтожение местообитаний – это не единственная угроза растениям и опылителям в странах с самым большим в мире биологическим разнообразием вроде Эквадора и Мадагаскара. Хотя многие из 26000 видов растений мира, которые находятся под угрозой исчезновения, уязвимы для бензопил, бульдозеров и плугов, их местообитания также могут деградировать или фрагментироваться более изощрённым путём. Леса могут деградировать, даже если их не вырубать подчистую, и результаты могут быть столь же разрушительными. В сухом лесу Ломас Барбудал в Коста-Рике биологи изучили разнообразие пчёл в нетронутых лесах, а затем вернулись 15 лет спустя, чтобы обнаружить, что этот же участок избежал сплошных вырубок, но не фрагментации. Они продемонстрировали, что разнообразие одиночных пчёл в тех местах снизилось из-за самых разнообразных факторов: потери душистых масел, которые требовались самцам пчёл для воспроизводства, потери гнездовых участков у самок, влияния пожаров на успех гнездования и потери источников нектара, критически важных для развития молодых пчёл. Среднее количество одиночных пчёл за один отлов, производившийся в тот же самый день года в том же самом месте, снизилось с 70 пчёл в 1975-м году до 37 в 1989-м.

Такое резкое и быстрое снижение богатства видового состава оказывается неожиданным, поскольку большинство моделей предсказывает задержку от 50 до 400 лет, прежде чем фрагментация местообитаний выльется в истребление или вымирание видов. Но всё равно эти самые модели предупреждают нас о том, что в итоге мы можем потерять не просто редкий вид, но также и некоторые из более преобладающих видов – те, которые осуществляют общий контроль над функциями экосистемы, а также виды, являющиеся самыми успешными в мире опылителями цветковых растений.

Нас тревожат результаты применения одной такой модели, разработанной Дэвидом Тилманом из Mиннесотского университета совместно с Робертом Мэем и другими в Оксфордском университете. Их модель фрагментации местообитаний пытается предсказать бремя вымираний, которое наше поколение передаёт другим поколениям, а также то, когда это бремя ляжет на их плечи в будущем. Они установили, что даже небольшое усиление фрагментации местообитаний угрожает множеству видов, особенно в таких местах, где большая часть местообитаний уже была фрагментирована. Их модель сравнивает последствия дополнительного разрушения местообитаний в тех случаях, когда уже было уничтожено 20 процентов растительности в рассматриваемой области. Если вы ускорите темп разрушения местообитания в этой области всего лишь на 1 процент, то темпы вымирания станут в восемь раз выше, если уже исчезло 90 процентов исходного растительного покрова, по сравнению с тем, когда было расчищено лишь 20 процентов защитного растительного покрова.

И всё же Тилман и его коллеги предупреждают нас о больших различиях в том, как проявляются последствия фрагментации местообитаний в тропических лесах по сравнению с лесами умеренного климата. В одном из разработанных ими сценариев моделирования разрушение всего лишь одной трети влажного тропического леса запустило вымирание 35 процентов от общего количества видов в этом месте. Большинство этих событий вымирания происходило не сразу же, а занимало до 400 моделируемых лет после того, как местообитание оказалось сильно фрагментированным. И напротив, та же самая степень разрушения уничтожила лишь 5 процентов от общего числа видов в лесу умеренного климата – но эти события вымирания произошли в пределах от 40 до 60 лет после фрагментации местообитания. В целом же более мелкие и многочисленные виды (вроде насекомых-опылителей) постепенно снижали свою численность в смоделированных лесах умеренного климата, тогда как во влажных тропических лесах потеря местообитаний значительно быстрее воздействовала на крупных позвоночных и на другие редкие виды.

Фрагментация местообитаний также усиливает подверженность опылителей воздействию агрессивных конкурентов, паразитов и болезней, а также пестицидов. «Фонд по борьбе с пестицидами»[18] и другие организации выразили свою обеспокоенность последствиями бесконтрольного использования пестицидов и гербицидов в пяти из четырнадцати стран, обладающих самым богатым биологическим разнообразием: в Эквадоре, Индии, Бразилии, Малайзии и Мексике. Людям и животным в этих странах приходится в большей степени подвергаться воздействию гербицидов и инсектицидов, применение которых часто сопровождает расчистку лесов и осушение болот с целью сделать территории пригодными для сельского хозяйства и скотоводства. В Эквадоре, например, пятую часть из 6200 тонн пестицидов, импортированных в 1990 году, составляли химические соединения, которые вызывают нарушения репродуктивной функции у людей и других животных: паракват, карбофуран, дихлофос, эндосульфан, метамидофос, метомил, монокротофос и фосфамидон. С 1980 года продажи пестицидов эквадорским фермерам возросли более чем вдвое. Однако, как подтвердил один эквадорский агроном (который попросил остаться неизвестным), применение пестицидов редко контролируется в достаточной степени для того, чтобы уменьшить их воздействие на людей, полезных насекомых или других животных: «Продавать фермерам пестициды так, как это делается в Эквадоре – это всё равно, что давать стрихнин людям, которые не знают, что это такое».

Подобного рода сообщения недавно пришли из Мексики, которая резко увеличила импорт пестицидов, следуя соглашению о Североамериканской зоне свободной торговле (NAFTA). По данным одного мексиканского должностного лица, в 1993 году в стране было использовано свыше 165 миллионов фунтов пестицидов – и в первые шесть месяцев после того, как NAFTA вступило в полную силу, импорт пестицидов подскочил ещё на 50 процентов. Однако Мексика уже пережила полтора десятилетия роста продаж пестицидов – оборот возрос со 199 миллионов долларов в 1980 году до 560 миллионов долларов и больше в 1990-м. В настоящее время работники мексиканских ферм распыляют множество жёстко контролируемых или запрещённых химикатов, которые известны как отрава для пчёл и других опылителей: альдрин, карбарил, хлордан, ДДТ, дильдрин, эндрин, гептахлор, малатион[19] и паратион. Двенадцать химикатов их числа тех, что в настоящее время используются в северной Мексике, известны разрушительным воздействием на эндокринную систему животных, в том числе многих опылителей, результатом чего, без сомнений, станет долгосрочное снижение репродуктивного успеха у некоторых видов. Если говорить о летальной токсичности для пчёл, не все инсектициды равны в этом плане. ДДТ умеренно ядовит для медоносных и одиночных пчёл, а высокотоксичные убийцы включают такие составы, как малатион.

Есть значительная доля иронии в том, что Мексика импортирует такие большие количества опасных химикатов из Соединённых Штатов и Канады как членов соглашения NAFTA – ведь Мексика является домом для значительно большего числа видов аборигенных видов-опылителей, чем водится в любой из двух других североамериканских стран. Давайте возьмём бабочек в качестве индикатора разнообразия опылителей. Мексика – это дом для 471 вида бабочек, 46 из которых являются эндемиками; Канада обладает менее чем одной третью от этого количества – 150 видами, и только 2 из них эндемичны; а Соединённые Штаты населены 292 видам, и лишь 22 из них уникальны. В сущности, все примерно 160 родов пчёл, известных на Североамериканском континенте, можно обнаружить в Мексике.

Бразилия – это страна, вызывающая, возможно, ещё большее беспокойство, поскольку её ставят на третье место в мире по степени эндемизма растений и животных, и на четвёртое среди всех стран по видовому богатству. Хотя её темп утраты лесов ставят «всего лишь» на шестое место среди стран мира, это преобразование лесов отчётливо сопровождается интенсивным использованием сельскохозяйственных химикатов, которые потенциально оказывают влияние на множество опылителей. Бразилия является как главным пользователем, так и главным производителем пестицидов в Латинской Америке. Её фермеры потратили на них с 1990 года 2 миллиарда долларов США – половину от затрат всех остальных пользователей в этом регионе, вместе взятых. Продажи пестицидов в Бразилии почти утроились с 1980 года, так что каждый из 23 миллионов сельскохозяйственных рабочих в стране использовал почти 5 фунтов пестицидов ежегодно. Эти химикаты используются для контроля над комарами, вредителями хлопка и сельскохозяйственными сорняками на недавно расчищенных территориях среди фрагментированных лесов и над сорными растениями по обочинам дорог. По оценкам одного бразильского токсиколога 280000 бразильцев – невероятные 2 процента от общей численности населения – ежегодно травятся пестицидами. Если уж сами люди подвергаются их действию в таких количествах, то просто страшно представить себе интенсивность их воздействия на вредителей и остальные виды беспозвоночных. Масштабы снижения численности опылителей, являющиеся следствием этой коварной связи между расчисткой земель и смертоносными химикатами, вряд ли станут известными ещё несколько десятилетий. Но нет сомнения в том, что и металлические, и «химические» бензопилы одинаково успешно рубят влажный тропический лес.

Когда Джеймс Пржеславски недавно брал интервью у эксперта по орхидеям Амазонии Каллавея Додсона, он понял, что Латинская Америка быстро движется к концу бесконечного леса. Вот, что говорит Додсон:

В Эквадоре есть старая пословица: «Жирные попугаи – худые дети». Когда её бросают вам в лицо, что вам делать? Последние два десятилетия разрушений были результатом перенаселения, при котором правительство стремилось снять напряжение в городах, отдавая поселенцам леса. Конечным итогом стало сведение лесов в почти невероятном темпе – вы просто не сможете поверить, насколько быстро они исчезают. И этот процесс не замедляется – он ускоряется, как только следующее поколение достигает репродуктивного возраста. Если воспроизводство останется на таком же высоком уровне, то, похоже, надежды просто нет. У попугаев она когда-то была. Теперь же они уходят, и по их пути следуют и орхидеи!

Обширные леса уменьшаются до постепенно съёживающихся фрагментов и на других континентах. В один прекрасный день мы сможем увидеть на крупных массивах суши этой планеты ту же картину, какую уже видим на островах: некогда самые обычные растения, которые в прежние времена могли привлечь разнообразный набор опылителей, окажутся ограниченными лишь одним неспециализированным видом-опылителем вроде европейской медоносной пчелы, столь обычной во многих вторичных местообитаниях, разбитых на отдельные фрагменты.

Если какое-то растение несёт нам пророческое послание, то это капоковое дерево – древо жизни индейцев майя. В ненарушенных лесах, произрастающих на различных континентах, натуралисты зафиксировали факты активного опыления этих гигантских капоковых деревьев насекомыми, древесными птицами, опоссумами, приматами и летучими мышами. Однако в островных популяциях капокового дерева в Западном Самоа доступен лишь один вид животного-опылителя, способный переносить пыльцу с одного дерева на другое у этого облигатно перекрёстноопыляемого растения: это летучая лисица Pteropus tonganus. Численность летучих лисиц в южной части Тихого океана снижается повсеместно. Если этот вид пострадает из-за чрезмерной охоты или окажется, что его местообитания лишились лесов, единственный опылитель капокового дерева на этих островах может исчезнуть. Том Элмквист, Пол Кокс и их коллеги высказались по этому поводу следующим образом: «Летучие лисицы – это критически важные опылители для лесных растений на изолированных океанских островах, где фауна опылителей обеднена... Утрата летучих лисиц имела бы серьёзные последствия для долговременной жизнеспособности изолированных островных экосистем».

Этот вывод созвучен беспокойству, которое выражают многие биологи – от Тома Лавджоя из Смитсоновского института до Эдварда О. Уилсона из Гарварда и Дэвида Кваммена из журнала «Outside». Смысл его становится ясен: океанские острова больше не являются самыми изолированными экосистемами на этой планете; некоторые фрагменты лесов в настоящее время демонстрируют те же самые симптомы. Эти фрагменты можно считать островами, которые омывает море суши, лишённой в данный момент многих ключевых видов мутуалистов, в том числе животных-опылителей. Вне всяких сомнений, далее мы увидим обеднённые фауны опылителей, наблюдаемые в остаточных лесах, а также фрагменты местообитаний, физическим и химическим путём лишённые растительности, на каждом из континентов, где есть естественная растительность. Как уже подчёркивалось ранее, лишь немногие из этих «островов» в настоящее время представляют собой уголки тропического рая для опылителей, и ничто среди островков лесов, прерий или пустынь в море деградировавших ландшафтов не напомнит нам об ушедшем в прошлое Эдеме – когда-то опылённом и плодоносном.

<<< Назад
Вперед >>>

Генерация: 0.921. Запросов К БД/Cache: 0 / 0
Вверх Вниз