Книга: Всеобщая история чувств

Глаз наблюдателя

<<< Назад
Вперед >>>

Глаз наблюдателя

Посмотрите в зеркало. У лица, пронизывающего вас ответным взглядом, есть обескураживающая тайна: вы смотрите в глаза хищнику. У большинства хищников глаза расположены на передней стороне головы: бинокулярное зрение помогает лучше видеть и преследовать добычу. Наши глаза обладают раздельными механизмами – улавливания света, выделения важных или новых образов, точной фокусировки на них, определения их положения в пространстве и слежения за ними; они работают как наилучшие стереоскопические бинокли. У добычи же глаза расположены по бокам головы, поскольку для нее важнее всего периферийное зрение, позволяющее заметить тех, кто подкрадывается сзади. Кого-то вроде нас. Когда мы говорим о городе как о джунглях, это происходит не в последнюю очередь потому, что улицы полны настоящих хищников. Наши инстинкты никуда не делись, и при необходимости мы просто назначаем кого-то жертвой и разделываемся с нею. Порой это бывают целые страны. Некогда мы одомашнили огонь как прекрасного, хоть и неуравновешенного зверя, взнуздали его энергию и его свет, он научился готовить нам еду, чтобы нам было легче ее жевать и переваривать, и, как выяснилось впоследствии, убивать цисты паразитов. Но мы отлично можем есть и сырую пищу, чем занимались тысячелетиями. Нас очень точно характеризует то, что даже в изящно меблированной столовой, где есть выбор блюд из термически обработанного мяса, мы предпочитаем свежеубитых антилопу или бородавочника.

Большинство из нас не охотится, но все же глаза играют ведущую роль среди наших органов чувств. Чтобы прикоснуться к врагу или попробовать новую пищу, нужно находиться в неприятной близости к тому или другому. Почуять или услышать можно, находясь несколько дальше. А вот зрение позволяет преодолевать поля, горы, страны, время и парсеки космоса, собирая по пути гигантские объемы информации. Животные, воспринимающие высокочастотные звуки (например, летучие мыши и дельфины), хорошо «видят» ушами, у них, так сказать, слух привязан к местности, но для нас мир, когда мы воспринимаем его глазами, обретает по-настоящему богатую информативность и красочность. Возможно, даже абстрактное мышление развилось из усилий, которые зрение прилагало для того, чтобы извлечь смысл из увиденного. В наших глазах собрано 70 % чувствительных рецепторов организма, в основном через зрение происходят оценка и понимание мира. Любовники, целуясь, закрывают глаза, иначе им пришлось бы воспринимать и анализировать слишком много отвлекающих зрительных данных – внезапное приближение ресниц и волос любимого человека, узор обоев, часы на стене, пылинки, играющие в солнечном луче. Любовникам нужно соприкасаться всерьез, не отвлекаясь на посторонние впечатления. Поэтому они и закрывают глаза – словно просят самих себя выйти из комнаты.

В нашем языке преобладают визуальные метафоры. Фактически, что-то с чем-то сравнивая и подыскивая образ (например, «дождь льет как из ведра»), мы полагаемся на чувство зрения. Мы упрямо доказываем, что со зрением не поспоришь («я же своими глазами видела…»). Конечно, в нашу эпоху относительности, чудес, магии и фокусов восприятия мы не доверяем безоговорочно всему увиденному («…летающее блюдце приземлилось на шоссе…»). Точнее – увиденному невооруженным глазом. Как отмечает Дилан Томас[97], существует множество «обманов зрения»[98]. Если же увеличить возможности глаза, добавив к хрусталику искусственные линзы и другие приспособления (очки, телескопы, фотоаппараты, бинокли, сканирующие электронные микроскопы, CAT-сканеры, рентгеновские лучи, установки МРТ, ультразвук, детекторы меченых атомов, лазеры, секвенсеры ДНК и т. д.), мы сочтем результаты более достоверными. Миссури до сих пор называют «штатом “Покажи мне”!», и эти слова помещают на номерные знаки автомобилей. «На стене уже пламенеют письмена!» – с пафосом восклицает политик, забывая о том, что надпись может быть и поддельной. Мы говорим, что «видим насквозь» людей с прозрачной натурой. И, видит Бог, мы мечтаем о просветлении. «Я вижу, куда ты клонишь, – говорит в кафе одна женщина другой, – но будь внимательна: он не может не понять, чего ты добиваешься». «Сами посмотрите!» – нетерпеливо восклицает человек, отчаявшись убедить недоверчивых. Вслед за первым библейским повелением «Да будет свет» Бог ежедневно смотрел на результаты своих трудов и видел, «что это хорошо». Возможно, Ему тоже нужно было видеть созданное, чтобы поверить в его существование. Идеи посещают не темных, а просвещенных людей, а особенно – прозорливых (то есть способных предвидеть). А флиртуя, мы (звучит, если задуматься, довольно жутко, правда?) кладем на человека глаз.

Становление процесса зрения начиналось очень просто. У некоторых форм жизни в первичных морях образовались на шкуре бесформенные пятна, чувствительные к свету. Существа могли отличать свет от тьмы и определять направление к источнику света – и больше ничего. Но и эта способность оказалась столь полезной, что со временем появились глаза, способные различать движение, затем форму и в конце концов – поразительное множество деталей и цветов. Единственным напоминанием о нашем океанском происхождении служит необходимость все время смачивать глаза соленой водой. Среди древнейших обладателей глаз были трилобиты, процветавшие в эпоху кембрия; но нам они известны только по множеству окаменевших останков. Я печатаю это, а на шее у меня висит цепочка с крохотным окаменевшим трилобитом в серебряной оправе. Пятьсот миллионов лет назад эти обладатели сложных фасетчатых глаз, глядевших в основном по сторонам, но, увы, не вверх, копошились в иле. Новейшие глаза – это уже наши изобретения: электрический глаз (основанный на принципах распознавания движения глазом лягушки), или зеркальный телескоп (по принципу оценки контрастности глазом мечехвоста), или синхронные линзы для микрохирургии, оптического сканирования и решения серьезных проблем зрения (по принципу сдвоенных хрусталиков копилии, близорукого веслоногого рачка из глубин Средиземного моря). Растения не имеют глаз, однако Лорен Айзли красноречиво доказывает, что у грибов пилоболусов, имеющих светочувствительные участки, которые управляют пушкой для выбрасывания спор в самое светлое место в округе, глаза точно есть.

Мы относимся к своим глазам как к мудрым наблюдателям, но они всего лишь собирают свет. Рассмотрим этот процесс. Как известно, глаз похож на фотоаппарат – вернее, мы изобрели фотоаппараты, действующие по тому же принципу, что и наши глаза. Чтобы сфокусировать камеру, нужно придвинуть линзу к объекту или, наоборот, отодвинуть ее. В глазу имеется эластичная, похожая на фасолину, линза-хрусталик, в которой те же цели достигаются путем изменения ее формы – линза утончается, чтобы рассмотреть удаленные предметы, которые кажутся маленькими, и утолщается, чтобы сфокусироваться на ближних, больших. Фотокамера контролирует поступление света внутрь. Радужная оболочка глаза – на самом деле это мускул – меняет размер маленького отверстия – зрачка[99], сквозь которое свет проникает в глазное яблоко. У рыб нет подобного устройства – радужки не защищают их зрачки от вспышек света, большинство из них лишено век (так как глаза постоянно находятся в воде), поэтому их намного легче, чем нас, ослепить ярким светом. Радужная оболочка не только служит своего рода привратником, но и дает глазам цвет. Глаза большинства европеоидов бывают голубыми от рождения, негроидов – карими. После смерти глаза европеоидов делаются зеленовато-карими. Голубые глаза не наделены этим цветом от природы, они не окрашены наподобие материи: они кажутся голубыми, потому что в них меньше пигмента, чем в карих глазах. Падая на «голубые» глаза, очень короткие синие световые волны рассеиваются, отражаясь от крошечных неокрашенных частиц, – поэтому глаза и кажутся голубыми. В темных глазах больше молекул пигмента, поглощающих синие и голубые световые волны, но отражающих более длинные волны других цветов, отчего радужки кажутся светло- или темно-карими. На первый взгляд радужки могут казаться почти одинаковыми, но узор оттенков, сосудов, пятен и другие особенности настолько индивидуальны, что криминалисты решили использовать узор радужной оболочки так же, как и отпечатки пальцев.

На задней стенке фотокамеры находится пленка, на которой фиксируются изображения. Дно глазного яблока выстелено тонкой сетчатой оболочкой, содержащей два вида светочувствительных клеток: палочек и колбочек. Два вида нужны потому, что мы живем в двух мирах – света и тьмы. 125 000 000 тонких прямых клеток-палочек распознают полутьму и в ней – черное и белое. 7 000 000 пухлых колбочек анализируют светлый, ярко раскрашенный день. Одна разновидность колбочек отвечает за синий цвет, другая – за красный и третья – за зеленый. Вместе же колбочки и палочки позволяют глазу быстро откликаться на изменения в наблюдаемой картине. Участок сетчатки, откуда выходит к мозгу глазной нерв, лишен и колбочек, и палочек; он называется «слепым пятном». А в ее центральной части находится желтое пятно с центральной ямкой (fovea), это место с наибольшей концентрацией колбочек. Это место служит для точной фокусировки, если нужно что-то рассмотреть при ярком свете, изучить детали, ощупать взглядом. Fovea очень мала, и творить чудеса может лишь на очень малом участке (например, с расстояния 2,4 м будет охвачено лишь около 26 кв. см). Почти каждая колбочка в центральной ямке напрямую связана с высшими центрами коры головного мозга; во всех остальных частях сетчатки палочки и колбочки могут обслуживать много клеток, и зрение там не столь четкое. Глазное яблоко совершает непрерывные мелкие движения, чтобы держать объект перед центральной ямкой. В сумраке ее колбочки почти бесполезны, и приходится смотреть «мимо» объекта, чтобы разглядеть его с помощью окружающих палочек – ведь колбочки могут в темноте подвести, и объект окажется невидимым. Палочки не различают цветов, и ночью цвета нам недоступны. Когда сетчатка что-то замечает, нейроны, серией электрохимических «рукопожатий», передают сигнал в мозг. На это уходит около одной десятой секунды.

Однако зрение, как мы его понимаем, происходит не в глазах, а в мозгу. В общем-то, чтобы видеть что-то ярко, во всех подробностях, глаза вовсе не нужны. Часто, вспоминая эпизоды давностью в несколько дней, а то и лет, мы видим их мысленным взором и способны при желании зрительно представить себе все, что было. Сны мы видим в потрясающих подробностях. Порой, оказываясь в особенно живописной местности, испытывая сильный восторг, я люблю прилечь ночью, закрыть глаза и обозревать окружающие пейзажи под сомкнутыми веками. Когда это случилось впервые – в Нью-Мехико, на окруженном холмами пастельных цветов ранчо площадью более 80 тысяч гектаров, где выращивали рабочий скот, – я даже испугалась. Я измоталась после работы в загоне для клеймения, хотела спать, и все же в моей зрительной памяти мелькали все виденные днем картины, движения и поступки. Это походило не на сновидения, а скорее на попытку заснуть с открытыми глазами посреди праздничных гуляний.

То же самое случилось позже, в Антарктике. Как-то солнечным днем мы шли проливом Жерлаш между ледяными горами, громоздившимися по обеим сторонам от судна. Черные зубчатые горы, кое-где присыпанные снегом и льдом, походили на пингвинов, стоящих в обычных позах под лучами ослепительного света. Ну, а настоящие пингвины резвились в волнах около судна, мимо проплывали громадные айсберги с бледно-голубыми основаниями и зеленовато-белыми боками. На застекленной обзорной палубе сидели в креслах люди; некоторые дремали. Один мужчина оттопырил мизинец и указательный палец, как будто делал кому-нибудь «козу», на самом же деле он прикидывал размеры айсберга. Отдаленный остров Десепшен, отчетливо видный в стерильном воздухе, казался очень близким. Вплотную к судну проплыла льдина в форме кроватки с чуть голубоватыми спинками. На берегу пролива с грохотом откололся большой кусок глетчера. Вокруг теснились окрашенные в пастельные тона айсберги, некоторые из них существовали десятки тысяч лет. Огромное давление выжало из льда все воздушные пузыри, спрессовало его, и не содержащий воздуха лед отражал свет по-иному – как голубой. Вода, будто гусиной кожей, была покрыта ледяным крошевом. Отдельные айсберги, окрашенные в зеленый цвет скопившимися во льду загрязнениями – фитопланктоном и водорослями, – отливали на солнце неярким мятным оттенком. Над пиками айсбергов реяли призрачные снежные буревестники; солнце просвечивало сквозь их прозрачные крылья. Белые бесшумные птицы казались осколками льда, грациозно кружащимися в небе с только им известной целью. Пролетая перед фасадом айсберга, они становились невидимыми. Сияние солнечного света прорисовывало пейзаж так четко, что казалось, будто он состоит из чистого цвета. Когда мы отправились на надувных моторных лодках «Зодиак» посетить сады айсбергов, я подобрала ледышку и, приложив к уху, слушала, как лопались, потрескивая, пузырьки, выпуская воздух. Той ночью я, усталая от впечатлений и прогулок, лежала в тесной каюте с закрытыми глазами и не могла заснуть, а под сомкнутыми веками проплывали пронизанные солнечным светом айсберги и медленно, участок за участком, разворачивался Антарктический полуостров.

Поскольку глаза любят новизну и могут привыкнуть почти к любому зрелищу, даже самому ужасному, очень большая часть жизни проходит словно фоном. Довольно легко не заметить пышный желтый гребешок в глубине цветка ириса, или крошечные клыки металлической скобки, или красный раздвоенный язычок кораллового аспида, или то, как люди от горя сгибаются, будто идут против сильного ветра. Наука и искусство имеют обыкновение пробуждать нас, как будто включать все освещение, брать нас за шиворот и говорить: «Будьте добры, обратите внимание!» Трудно поверить в то, что столь насыщенное явление, как жизнь, легко можно не заметить. Но мы, словно целеустремленные, полные сил и страсти призовые лошади, часто не видим то, что находится не прямо на нашем пути – пестрые толпы людей по сторонам, узоры на изрытой дороге и непрерывный вечный спектакль неба над головой.

<<< Назад
Вперед >>>

Генерация: 0.970. Запросов К БД/Cache: 3 / 0
Вверх Вниз