Книга: Классы наций. Феминистская критика нациостроительства

Западная Беларусь: пробуждение гражданки

<<< Назад
Вперед >>>

Западная Беларусь: пробуждение гражданки

Содержание женского вопроса в Западной Беларуси определялось тем, что его конструирование как в символической сфере, так и в социальной практике происходило в обществе, где женская эмансипация не была объявлена непосредственной целью в том смысле, как это было характерно для советского общества. Кроме того, белоруски принадлежали к национальному меньшинству, стремящемуся отстоять свою автономию в рамках чужого проекта национального государства[116]. Когда после многочисленных переделов и восстаний и в результате Первой мировой войны Польша наконец обрела независимую государственность, Польская республика была задумана своими основателями как либеральная европейская демократия. Как указывает историк Норман Дэйвис, культурная принадлежность Польши была декларирована непосредственно в Конституции 1921 года, которая ориентировалась на конституцию Франции эпохи Третьей республики и гарантировала всем гражданам независимо от этнической и религиозной принадлежности свободу вероисповедания, слова, прессы и образования на родном языке. Представители национальных меньшинств составляли в независимой Польше до 30 % населения. Согласно переписи 1931 года, доля поляков составляла 68,9 %, украинцев – 13,9 %; евреев – 8,7 % и белорусов – 3,1 % населения[117], т. е. от 1,5 до (по другим источникам) 2 миллионов человек.

В некоторых восточных районах – на землях Западной Беларуси – белорусы, в основном крестьяне и обедневшая шляхта (однодворцы[118]), составляли большинство. Западные белорусы и украинцы не имели самостоятельного политического или административного статуса, однако в начале 1920-х годов польское правительство, в соответствии со своими международными обязательствами и, возможно, желаниями некоторых идеалистически настроенных поляков, исповедовавших традиции борьбы «за нашу и вашу свободу», демонстрировало намерение удовлетворить требования меньшинств относительно свободы прессы и политических организаций, проведения демократических выборов, а также организации национального образования. Однако уже в 1924 году против белорусского меньшинства начали предприниматься ограничительные меры культурного и политического характера. К началу 1930-х годов белорусский язык был переведен на польский алфавит, а многие белорусские школы – на польский язык обучения. Преследованиям подвергались также православная церковь, культурные и общественные объединения. Газеты на белорусском языке, многие из которых придерживались левой ориентации, неоднократно закрывались, политическая партия Грамада была разогнана, а ее лидеры арестованы. Многие белорусские патриоты рассматривали эти факты как доказательство угнетения и конфликта с Польским государством.

Национальное чувство белорусского меньшинства могло быть обострено вследствие экономического неравенства и культурного притеснения, а представители интеллигенции и буржуазии белорусского происхождения нередко ассимилировались в обладавшую более высоким статусом польскую веру, язык и культуру, освобождаясь от белорусского крестьянского социолекта. В этот период белорусская идея пропагандировалась в рамках двух различных политических и культурных концепций. С одной стороны, она связывалась с социалистическим идеалом, что непременно предполагало объединение Восточной и Западной Беларуси в рамках СССР. С другой стороны, ее отстаивали группы, мечтавшие о создании отдельного Белорусского государства. Далее будут последовательно рассмотрены оба указанных направления.

Значительное число тех, кто участвовал в борьбе за белорусское дело или сочувствовал ей, «смотрели на восток», в сторону Советской Белоруссии, где, полагали они, сбылась вековая мечта народа о лучшей доле. Дискурсивные и организационные стратегии Белорусской революционной организации, Белорусской рабоче-крестьянской громады, Товарищества белорусской школы находились под непосредственным влиянием Коммунистической партии Западной Беларуси (в организации которой участвовала Вера Хоружая). Судьба многих активистов того поколения оказалась трагической: проведя несколько лет в подполье и польских тюрьмах, они после 1939 года попали в сталинские лагеря. Организации социалистической ориентации стремились объединить народ на основе общей освободительной идеи, для чего были необходимы газеты на национальном языке, т. е. тот самый «печатный станок», о первостепенной роли которого в создании национального языка писал Эрнест Геллнер. В межвоенное двадцатилетие таких белорусских газет появилось несколько десятков: некоторые успевали выйти всего несколько раз, затем полиция закрывала их из-за радикального содержания, и они возникали уже под новым названием.

Белорусское левое движение рассматривало национальное угнетение как классовое, и женский вопрос обсуждался именно в таком контексте. Например, в виленской газете «Красное знамя» от 9 сентября 1923 года появляется статья «Женщина и классовая борьба»: ее основная идея состоит в том, что угнетенные работницы являются соратницами всех остальных эксплуатируемых масс. По мере того как женский вопрос в Советской Белоруссии становился объектом государственной политики (появилась признанная программа его решения, были разработаны соответствующие практики и ритуалы, например празднование 8 Марта как международного дня освобождения женщин), газеты в Западной Беларуси также начали публиковать материалы на эту тему, в частности готовить к 8 Марта специальные выпуски. Обычно они начинались с лозунга, призывавшего крепить солидарность трудящихся женщин: «Да здравствует 8 Марта – день борьбы всех женщин-работниц и крестьянок!»[119] Следующий за этим лозунгом набранный мелким шрифтом многостраничный текст излагает принципы общей борьбы женщин – как части трудящихся масс – и их солидарности с другими эксплуатируемыми:

«Как же сражаться женщине – работнице и крестьянке? Понятно, что не одной, а в общих рядах со всем пролетариатом и крестьянством. Женщины должны принимать участие в общей борьбе трудящихся, потому что улучшить жизнь всего рабочего класса и крестьянства, дать землю, школы, ясли нашим детям на родном языке, освободить женщин не на словах, а на деле может только рабоче-крестьянское правительство»[120].

В этой публикации и подобных ей отмечается то особое положение, в котором находятся женщины, являющиеся одновременно работницами и матерями, и содержатся требования по улучшению их положения, например, наряду с «требованием 8-часового рабочего дня» присутствует такой пункт:

«…Материнство лишает женщину работы, беременность ведет к увольнению с фабрики, а выход на работу сразу после родов влияет на здоровье ребенка и часто ведет к заболеванию женщины. Поэтому Коммунистическая партия требует трехмесячных оплаченных отпусков по беременности… а также организации детских ясель…»[121]

Этот текст, аналогичный по содержанию и языку тем, которые печатались в это время в БССР, скорее всего, подготовлен по советским материалам, а возможно, и передан из-за восточной границы. Женский вопрос в коммунистическом дискурсе Западной Беларуси обретает политическую значимость в качестве аргумента в пользу воссоединения с восточными землями в составе СССР.

В это же самое время иная концепция женской роли, связанная с идеологией сознательного национального, а не классового субъекта, формировалась в среде тех активистов белорусского дела, кого советская историческая наука впоследствии отнесла к «буржуазным националистам». Выходцы в основном из обедневшей мелкой шляхты, реже – из крестьян[122], поэты, этнографы, языковеды, учителя, историки и краеведы, открывавшие первые национальные школы, записывавшие народные песни и собиравшие коллекции народного искусства, в соответствии с идеями европейского романтического национализма, видели крестьянство носителем национальной традиции. Они рассматривали предметы материальной культуры, фольклор и особенно язык как свидетельства исторической непрерывности белорусской нации и сохранения ее корней в народе. Во время распада Российской империи и послереволюционного передела власти часть этой плеяды ушла в политическую деятельность; именно ее представители созвали в Минске в марте 1918 года упоминавшийся ранее I Всебелорусский съезд, который провозгласил независимое государство – Белорусскую Народную Республику. Формально она просуществовала несколько месяцев, однако, как полагают многие историки, провозглашенные при ее образовании принципы белорусской независимости подтолкнули большевиков к созданию БССР[123]. После установления границ 1921 года многие активисты БНР оказались «за рубежом»; некоторые эмигрировали в начале 1920-х, опасаясь репрессий и намереваясь продолжать «белорусское дело» в эмиграции. Эта когорта не признавала Советскую Белоруссию, считала правительство БНР единственной легитимной белорусской властью[124] и ставила перед собой амбициозные политические цели:

«…По отношению к СССР правительство БНР будет добиваться уничтожения Рижского договора и отказа России от претензий на белорусские территории. В борьбе с Польшей оно будет добиваться уничтожения польской оккупации над Западной Белоруссией и установления государственной белорусско-польской границы по Бугу и Нареву…»[125]

Находящийся в эмиграции «теневой кабинет» был озабочен проблемой политической независимости, а не женской эмансипацией, однако процесс формирования национальной элиты предполагает существование просвещенных и политически сознательных «дочерей нации»[126]. Входившие в этот круг женщины (часто жены или дочери деятелей национального возрождения) стремились участвовать в общем (хотя, что касается политики, несомненно более мужском, чем женском) деле в той мере, в какой это было возможно. Они создавали женские объединения и секции при политических партиях и культурных организациях, считая главной задачей содействие белорусскому делу. Например, Статут (Устав) Белорусского женского кружка в Литве определял цели и стратегию этой группы как служение национальному сообществу:

«Целью этого кружка является:

а) объединение женщин белорусской национальности в областях: национальной, культурно-просветительской и экономической;

б) помощь как материальная, так и своими силами белорусским организациям, а также отдельным белорусам.

Для достижения этих целей кружок имеет право: согласно с существующими законами открывать столовые, мастерские, библиотеки, читальни, организовывать публичные лекции, устраивать семейные, литературные и музыкальные вечера, спектакли, балы, маскарады, устанавливать специальные стипендии, оказывать помощь, делать сборы, организовывать лотереи, базары.

Белорусский Женский кружок в Литве намерен добывать средства продажей цветов, организацией вечеров и сбором денег через пожертвования… Решено также ставить спектакли»[127].

Статут Дамского комитета при Раде [Совете] Белорусской колонии в Латвии также подчеркивал включенность женской деятельности в общее дело и предусматривал схожие методы работы под присмотром отцов нации:

«Дамский комитет работает под руководством и надзором Рады Белорусской колонии в Латвии…

Деньги на культурно-просветительскую и благотворительную цели Дамский комитет добывает через организацию вечеров, концертов, рефератов и других вещей»[128].

Однако активистки стремились выйти за рамки благотворительности и мечтали об участии в большом деле, пробуждении народа, объединении его ради общей цели, и в начале 1930-х в Литве было создано Объединение белорусских женщин, названное именем Алоизы Пашкевич (Тётки) – белорусской поэтессы и национальной деятельницы, участницы состоявшегося в 1908 году I Всероссийского женского съезда, ухаживавшей во время войны за ранеными и умершей в 1916 году от тифа. В 1931 году в Вильно Объединение начало издавать ежемесячник «Жаноцкая справа» («Женское дело»), который просуществовал несколько месяцев: вышло – или сохранилось – четыре номера[129]. На основании материалов этого издания можно судить о том, как национально-сознательное сообщество воображало белорусский женский идеал[130]. Журнал делался группой интеллигенток, но был ориентирован на сельских женщин, жительниц местечек и небогатых горожанок. В нем публиковались небольшие тексты о национальной культуре, белорусская хроника (сведения о собраниях, объединениях, арестах активистов и учителей белорусской гимназии в Вильно), новости из «женского мира» – сведения о женском движении в различных странах; значительную часть занимали советы по ведению хозяйства и воспитанию детей. Прежде всего, однако, необходимо было объяснить читательницам, кто же они такие.

Отсутствие выраженного гражданского национального сознания присуще многим крестьянским сообществам[131], и проблема его активизации считалась возрожденцами одной из самых важных. Крестьянское население белорусско-литовских этнических территорий в определенном смысле «не имело имени». Жители ощущали свое отличие от русских и поляков (обычно имевших другой социальный статус), от евреев (исповедовавших другую религию и говоривших на другом языке), в то время как средневековое название «литвины» (связанное с ВКЛ) постепенно вышло из употребления или стало относиться к литовцам. Названия «Беларусь/белорусский» являются древними, но достаточно размытыми; на рубеже веков жители этих территорий часто называли себя «тутэйшими», возможно, не имея необходимости в «имени» в отсутствие собственного политического проекта. Первый же номер «Жаноцкай справы» публикует статью о жизни Алоизы Пашкевич (Тётки), разъясняющую читательницам основания для национального самоопределения. Эти основания связаны с языком как маркером национального различия:

«…[Тётка] окончательно поняла, что тот, кто говорит по-тутэйшему – говорит по-белорусски, а значит, он и есть белорус. С этого момента все сомнения Тётки, к какой нации себя причислить – разрешены. Она знает, кто она, знает, для кого отдать все свои силы – для просыпающейся от долгого, тяжкого сна Родины, имя которой – Беларусь»[132].

Другим важным свидетельством национальной традиции, помимо языка, романтически настроенные интеллектуалы считают народную культуру: фольклор, характерную еду, а также предметы материальной культуры, особенно текстиль, одежду с орнаментом, украшения и т. д. Значительная часть таких артефактов создается женщинами для использования в быту; интеллектуалы «открывают» их и наделяют символической репрезентативной функцией, превращая в «национальный» орнамент и «народный костюм»[133]. Например, автор текста[134], разъясняющего читательницам, почему женщинам необходимо уметь шить и вышивать, рассказывая по ходу повествования о слуцких поясах – части мужского шляхетского костюма времен Великого княжества Литовского – «преобразует» их в символ самоопределения нации:

«…“золотые” слуцкие пояса, сделанные руками наших прапрабабок-белорусок, известны на весь мир… Вот и теперь, разве наши ткани с нашими узорами не вывозятся за границу? Разве не награждаются медалями на выставках? Однако, к сожалению, не как белорусские ткани, а под теми или иными названиями, как ткани Виленщины, Новогрудчины или “людовэ”, Кобринские “вэлняки”; о тех же, чьими руками они сделаны и какому Народу принадлежат их узоры, никто и не знает. Ведь у каждого Народа есть свои песни, свои узоры, своя национальная одежда и свой язык, который должен быть для него самым красивым и милым, потому что это его богатство, которое досталось в наследство от его дедов-прадедов, и никто не силах отобрать у него это сокровище»[135].

Чтобы войти, как о том мечтали интеллектуалы, в круг европейских/мировых наций, белорусы должны найти и отстоять свою собственную историю, фольклор и материальную культуру. Слуцкие тканые пояса (которые часто ткали мужчины, а не женщины, особенно после основания в середине XVIII века текстильных мануфактур) рассматриваются как свидетельство древней культуры, и не случаен переход от упоминания о них к языку, главному «свидетельству» нации. Суть национального выражена как особая «принадлежность», которая не конструируется без имени: фольклор и история «принадлежат» тому воображенному сообществу, чьим именем называются, а потому могут выступать в качестве украденного национального идеала.

Народная культура и быт являются своего рода «сырьем», которое требует обработки. Исследователь другого – индийского – национального возрождения второй половины XIX века Дайпеш Чакрабарти вводит в своих работах понятие патриотического «цивилизирующего дискурса», в рамках которого интеллектуалы осуществляют «переизобретения» национальных традиций, т. е. стремятся привести элементы народного быта в соответствие с престижной цивилизационной моделью, обычно европейской[136]. В этом контексте становится значимой фигура женщины – жены, матери и хозяйки дома, которая «ответственна» за повседневный быт, домашнюю сферу и, соответственно, за физическое благополучие народа. Таким образом, частная сфера, домашняя экономика, способы ведения хозяйства, кухня, диета, убранство жилища, уход за ребенком становятся местом реализации патриотических начинаний, т. е. политической сферой. Беря в качестве примера соответствующие начинания в межвоенной Чехословакии, «Жаночая справа» объявляет о намерении организовывать для молодых сельских женщин трехмесячные курсы обучения рациональному ведению домашнего хозяйства (неизвестно, удалось ли осуществить это намерение). За подписью «Бабулька» публикуются советы хозяйкам – как лучше выращивать овощи, держать в чистоте дом, какую готовить пищу (например, дается совет использовать в качестве приправы и сажать неизвестный ранее сельдерей), как сшить юбку, чем кормить цыплят, как правильно стирать постельное белье (трудоемкий процесс включал замачивание, кипячение, собственно стирку, подсинивание и крахмаление) или шелковую косынку. Эти подсинивания и крахмаления не рассчитаны на женщину, которая проводит целый день в поле или на фабрике: женская аудитория, которую воображает редакция журнала, изначально другая, чем та, к которой обращались с пропагандой восьмичасового рабочего дня и оплаченного отпуска социалистические газеты. Рисуя свой собственный женский идеал, журнал выражает интересы городской интеллигенции и мелкой сельской буржуазии.

В странах, реализовавших в новое время проекты национального возрождения и борьбы за независимость, патриотически настроенные интеллектуалы видели в женщине (вслед за Руссо) прежде всего мать: как конкретного ребенка, так и Мать всего народа, нации. Такая «Мать нации» должна быть образованной, потому что женщина ответственна за биологическое и культурное воспроизводство сообщества: «Какой будет женщина – мать каждого Народа, таким будет и будущее поколение этого Народа, потому что воспитание детей лежит в руках матери»[137], – писал журнал. Матери (а не социальные программы, как в БССР) несут ответственность за состояние детей: невежество может стать причиной заболевания, и потому журнал дает несколько советов по уходу за младенцами (суть их состоит в том, что ребенка надо содержать в чистоте). Но всего важнее роль матери в той культурной битве, которую англоязычная традиция называет «битвой у колыбели». По мере того как польское правительство переводило все больше белорусских школ на польский язык обучения, ответственность за овладение грамотой на родном языке возлагалась на семью. На страницах журнала можно отыскать такие лозунги: «Мать! Постарайся, чтобы твои дети читали и писали по-белорусски!»

Интеллигенция мечтала о национальном квазипубличном пространстве, где простые, но грамотные женщины читают книги на родном языке, ставят спектакли, т. е. реализуют в повседневности и распространяют национальную сознательность. Журнал призывал:

«Сестры! Постарайтесь, чтобы в вашей деревне была белорусская библиотека. Если она есть, ходите туда читать белорусские книжки и зовите с собою своих несознательных подруг!

Каждая сознательная белоруска должна выписать белорусский журнал “Жаноцкая справа”, читать его своим подругам и писать туда заметки.

Девушки! Начали ли вы готовиться к организации белорусского спектакля в своей деревне на Пасху?»

Публикуя материалы о белорусской независимости, международном женском движении или о необходимости борьбы с пьянством[138], т. е. реализации женщинами «моральной» функции, создательницы журнала стремились просветить женщин ради народного дела, ввести их в европейскую модерность, сделать сознательными белорусками – и таким образом равными с мужчинами:

«Если мы зайдем в деревне в белорусскую библиотеку-читальню, то там мы встретим мужчин постарше, парней, но женщины туда не заглядывают. Так не должно быть. Женщина должна ходить в свою белорусскую библиотеку-читальню, должна читать белорусские газеты и журналы, из которых она узнает, что делается в мире, как живут люди. В этой же библиотеке она должна брать белорусские книжки и читать их в свободную минуту дома… Работая над этим своим самообразованием, женщина, осознавая себя национально и граждански, поймет, что жизнь накладывает на нее те же самые гражданские обязанности, что и на мужчину»[139].

Создавая кружки, объединения и союзы, «дочери нации» артикулировали свое национальное кредо и одновременно – концепцию женского гражданства. Женщины, которые делали журнал, открывали белорусские классы и организовывали кружки, хоры и театральные постановки, писали стихи для детей на родном языке и составляли первые национальные «читанки» (детские хрестоматии), открывали столовые для бедных, работали в приютах и собирали деньги для политзаключенных. Они переносили «материнские обязанности» в публичную сферу, так как подобная деятельность позволяет активисткам женских организаций включаться в формальную политику и тем самым «противостоять системе, поместившей их в угнетенную позицию»[140]. Но какой бы важной и благородной ни казалась эта деятельность самим женщинам, их социальная функция должна была реализовываться в допустимых в тех условиях коллективных формах, а потому роль, которая отводилась им (мужскими) национальными объединениями, предполагала традиционное женское служение/прислуживание. В этом качестве женщины обычно мобилизуются в национальные проекты. Например, протокол заседания Белорусского женского кружка в Ковно (Каунас) свидетельствует: «Крестьянское объединение обращается к вам с просьбой помочь в продаже билетов на бал-маскарад, который устраивается в пользу арестованных белорусов в польских тюрьмах, а также взяться за организацию буфета»[141].

***

В межвоенный период на белорусских землях реализуются две версии национального строительства: в Советской Белоруссии происходит построение социалистического и «социального» государства, в Западной Беларуси – попытки формирования буржуазной нации. Соответственно, решение женского вопроса в первом случае цель предполагает «пробуждение женских масс для новой жизни», а во втором связано с активизмом отдельных (и в определенном смысле достаточно привилегированных) женщин. Эти два пути очень различны, что прежде всего связано с ролью государства, однако между ними есть и общее. В обоих случаях женщины рассматривались как часть некоторой большей общности: класса в первом случае, нации – во втором, хотя в обоих случаях речь идет скорее о понятии «класс-нация». В обоих случаях как сами женщины, так и общество, в котором они жили, полагали, что наделение правами всего общества позволит освободить женщин. И в обоих случаях это действительно было так… но лишь до некоторой степени.

<<< Назад
Вперед >>>

Генерация: 5.239. Запросов К БД/Cache: 3 / 1
Вверх Вниз