Книга: Классы наций. Феминистская критика нациостроительства

Советская Белоруссия: создание «новой женщины»

<<< Назад
Вперед >>>

Советская Белоруссия: создание «новой женщины»

Строительству социалистической Белоруссии предстояло развернуться на территориях, которые с 1914 года являлись зоной военных действий. Они неоднократно переходили из рук в руки (к немцам, полякам, большевикам), а значительная часть населения была вынуждена покинуть свои дома и превратилась в беженцев. Наступивший вслед за военным коммунизмом период НЭПа часто представляется как относительно благополучное время «золотого советского червонца»; вместе с тем это был период острой безработицы, ухода сельских жителей в города, роста проституции и так называемого «беспризорного» материнства. В документах белорусского Женотдела – специальной секции, созданной при центральном, областных и уездных комитетах коммунистической партии для решения женского вопроса в 1918–1920 годах, – указывалось: «В то же время надо отметить рост женской безработицы, главным образом за счет деревни…»[89] (1925 г.), а в докладной записке давалась характеристика текущего момента в Белоруссии:

«…Основной кадр безработных женщин является неквалифицированной рабочей силой, главным образом выходцы из деревни, местечек, что объясняется громадной аграрной перенаселенностью деревни (40 %) и разоренностью местечка и кустарного населения в городе.

Кроме этих моментов, мы имеем поток перебежчиц из Западной Белоруссии и даже Польши и беженцев из СССР, стремящихся на родину, в Западную Белоруссию и застревающих в наших городах.

Большой процент (до 30) безработных женщин, зачисленных на биржах, составляют матери-одиночки с малолетними детьми без крова и пристанища…»[90]

Первостепенной задачей «текущего момента» являлось восстановление разрушенного хозяйства, стратегической же целью должно было стать освобождение рабочего класса, с чем было сопряжено и решение женского и национального вопросов. В контексте предполагаемых преобразований роль женщин виделась неоднозначной: важной и проблемной одновременно. С одной стороны, женщины должны были стать строительницами нового общества, необходимой, особенно если учесть мужские потери в войне, рабочей силой для социалистического проекта ускоренной модернизации. Они составляли, выражаясь марксистской терминологией, резервную армию труда, и их участие было необходимо в рамках той стратегии экстенсивного использования трудовых ресурсов (вовлечения в экономику все большего количества населения), которое требовалось для построения социализма. Поэтому состоявшийся в 1924 году I съезд работниц и крестьянок Беларуси объявил освобождение женщин делом государственной важности и призвал вовлекать их в общественную жизнь. Повестка дня съезда содержала, наряду с такими темами, как «О международном и внутреннем положении СССР и укреплении Белоруссии» или «Вопросы просвещения в деревне», и пункт «О работе среди крестьянок и батрачек, задачи комсомола среди девушек». Было объявлено, что «женщины… будут проводить заветы Ильича»[91] при созидании нового, социалистического образа жизни, а для руководства этой деятельностью были созданы разнообразные структуры, в частности волостные организаторы, для которых были составлены специальные «Инструкции по работе среди женщин»[92].

С другой стороны, женщины были куда более сложным объектом социальной инженерии, чем мужчины (почему для работы с ними и были необходимы специальные инструкции). Еще у многих революционеров Российской империи сложилось устойчивое мнение о женщинах как «отсталом элементе», требовавшем, ввиду их исключенности из публичной сферы, дополнительных организационных и пропагандистских мер. Как разъясняет историк Элизабет Вуд, «мужчина… мог служить в армии; он мог ездить на поезде; он мог бывать в городе. Но… женщины оставались тесно связанными с традиционной сельской жизнью, даже если попадали в город, поэтому они в большей степени были неграмотны, суеверны, религиозны и привязаны к старому жизненному укладу»[93]. Ввиду этого коммунисты рассматривали освобождение женщин как «одно из измерений более широкой трансформации всех экономических, социальных и политических институтов»[94].

Действительно, предстоящая гендерная трансформация касалась всех сфер жизни. Политическая цель достижения равенства требовала решения множества формально «неполитических» проблем в сфере регулирования сексуальности и распределения ресурсов: сохранения семьи при выходе женщин за ее пределы и работе вне дома, обеспечения дешевых (т. е. дотированных государством) услуг по присмотру за детьми (без чего женское участие в общественном производстве было бы невозможным), организации общественного питания и проживания[95], контроля над телесными практиками и их последствиями (включая брак, развод и нежелательные беременности), осмысления новых подходов к телесности (красоте, моде и женственности) и пропаганды равенства в отношениях между полами. Эти проблемы, теоретизированные «снизу» западным феминизмом второй волны и частично подхваченные правительствами западных социальных государств в 1970-х, были первоначально сформулированы в советское межвоенное двадцатилетие и введены в женскую среду «сверху», тогда, когда осуществлялся форсированный приход значительного количества советских женщин в сферу оплаченного труда.

Ключевым пунктом для достижения гендерного равенства считалось получение женщинами экономической независимости, а для этого требовалось включить их в общественное производство. Такая точка зрения исходила из марксистских взглядов на проблемы семьи, сексуальности и «новой женщины», а весь проект превращения людей в строителей и строительниц социализма исходил из того, что в человеческой природе нет почти ничего «биологического» и что все пороки произрастают на почве капиталистической эксплуатации и экономического неравенства. Если их устранить, полагали марксисты, то при соответствующем воспитании и справедливом социальном устройстве люди превратятся в новых мужчин и женщин. Если же оставить женщин дома, т. е. сохранить традиционный гендерный порядок, то недостижимым окажется не только равенство, но и внедрение марксистской идеологии будет поставлено под вопрос. Таким образом, «в этот период экономические и идеологические (культурные) цели оказались тесно связанными»[96].

В 1924 году для разъяснения женщинам политики партии, а также вовлечения их в активную общественную деятельность в республике был основан белорусскоязычный журнал «Белорусская работница и крестьянка»[97]. Он являлся основным средством пропаганды среди женщин новой советской идеологии и проводил линию, в соответствии с которой освобождение женщин рассматривалось как следствие социалистических преобразований. В одном из своих первых номеров журнал декларировал: «Женщина свободна только в Советской стране», а затем разъяснял:

«…Наша же Коммунистическая партия в Советской стране уже многими делами показала, что она работницу и крестьянку действительно ведет к лучшей жизни.

Наш путь верен, потому, что мы, коммунисты, зовем самих крестьянок дружно, организованно взяться за устройство жизни по-новому своими руками. Мы не приходим сверху как господа, и не беремся освобождать крестьянку своими добрыми делами. Мы всегда говорим прямо каждой крестьянке: “Рабочий класс под руководством Коммунистической партии, ведя за собой крестьянство, разбил помещиков, буржуев и всех бар. Крестьянка, сама берись за работу своими руками, только ты сможешь устроить лучшую жизнь, научиться общественной работе, стать грамотной, выдуть весь дым из головы, которым начадили попы и прочие затемнители. Рабочие, работницы, коммунисты более передовые, чем ты, тебе помогут, иди за ними”.

Таким путем Коммунистическая партия и рабоче-крестьянская власть ведет женщину к действительному освобождению и к лучшей жизни. Советская страна – единственная на всей земле страна, где тысячи крестьян собираются обсуждать и учиться делу освобождения трудящихся от бедности, темноты и отсталости»[98] (выделено как в оригинале. – Е.Г.).

Таким образом, освобождение рабочих и крестьянок сопрягалось с идеей построения социализма и с формированием советского патриотизма. Женщинам разъяснялась их важная роль в общем деле, и, например, в агитационных материалах Женотдела ЦК КП(б) к 8 Марта 1926 года предлагалось использовать стихи:

Не победить нам, если мать,Сестра и дочь не станут в стройИ не сумеют управлятьСвоей советскою страной[99].

В середине 20-х годов советское правительство объявило стратегической задачей ликвидацию неграмотности. В аграрной в то время Белоруссии в сельской местности на тысячу человек грамотных мужчин было 215, а женщин – 70[100]. С одной стороны, без образованного населения невозможны модернизация, овладение современными профессиями и улучшение жизни. С другой – посредством чтения и введения обязательного образования, в частности текстов, которые использовались в 20-х годах для обучения взрослых, производится распространение идей и идеологий. Лозунги, размещенные в журнале «Белорусская работница и крестьянка», появлявшиеся на плакатах и агитационных материалах (например: «Учиться шитью и грамоте»), призывали к объединению женщин, формированию коллективистского сознания в процессе участия в кружках и совместной деятельности. На территории республики повсеместно начали организовываться школы для взрослых и ликпункты – пункты ликвидации безграмотности: в 1924 году их уже было 1373. Сельских женщин поощряли к учебе наравне с мужчинами, и журнал сообщал:

«Ликпункт открылся в колхозе “Рассвет новой жизни”. Все женщины посещают занятия… Все женщины обязались до 1 Мая ликвидировать свою неграмотность.

Учитель тов. Новик очень хорошо развернул культработу среди женщин»[101].

Изменения, однако, происходили не так быстро и беспроблемно, как ожидалось, особенно в 1920-х годах. Женщины были не столь активны в овладении грамотой, как мужчины, и идеологи видели причиной этого отсутствие у них сознательности:

«В деревне Подречье Подреческого райсельсовета при помощи шефа открыта изба-читальня для крестьян… Есть кружки по естествоведению, по сельскому хозяйству, политический, драматический, приезжают доктора, ветеринарные фельдшера читают лекции. Мужчины стали более сознательными. Посещают собрания, принимают активное участие в работе.

Но женщины еще отстали, несознательны, мало посещают собрания, лекции, мало принимают участия в работе. Между ними до этого времени не проводили никакой работы. Следовало б нашим женщинам взяться за ученье и общественную работу!»[102]

Однако причины женской «пассивности», очевидно, гораздо сложнее, чем то казалось автору приведенной заметки, так как овладение чтением не сводится к техническому умению читать слова. Современная феминистская философ Элен Сиксу, осмысливая значение чтения для исторически заключенных в частное пространство женщин, пишет: «Чтение… вовсе не такая безделица, как принято считать. Сначала надо украсть ключ от библиотеки. Чтение – это провокация, вызов… Читать – это поедать запретный плод, любить запретной любовью, сменять эпохи, сменять семьи, сменять судьбы…»[103] В начале 1920-х овладение чтением подразумевало нормативную трансформацию, ломку старых социальных канонов, создание новой социальной практики, прежде недоступной. Чтобы начать читать, женщинам надо было сначала обрести ту самую «свою комнату», о которой Вирджиния Вульф писала в знаменитом эссе 1929 года, понимая под этим не только технический навык, но и наличие условий, физического пространства, предназначенного для женских интеллектуальных занятий, а также их социальную приемлемость[104]. Постепенно сельские женщины – в основном молодые – должны были войти в новое пространство клуба или избы-читальни, т. е. публичной, а следовательно, «мужской» сферы, и нередко отцы и мужья пытались удержать их от посещения курсов или участия в кружках. Такое поведение рассматривалось в патриархальной сельской общине как неприличное: этот эвфемизм скрывает более общий конфликт между старым и новым. Выйдя в публичное пространство, женщина, не принадлежа более какому-то конкретному мужчине, как бы становилась «всеобщей». Сама идея женской автономии, т. е. «принадлежности самой себе», была новой для крестьянской среды, и известны случаи, когда приехавшую из города для проведения лекции активистку местные молодые мужчины звали «пойти любиться», полагая, что в этом и состоит ее общественная функция.

Происходившее смещение границ частного и публичного являлось частью широкого преобразования, связанного с разрушением старого социального контракта вследствие изменения способа производства и принятых ролей его членов. В традиционном крестьянском хозяйстве женщина выполняла как репродуктивную функцию – рожала и вскармливала, так и производительную. В отличие от городских «буржуазок» крестьянские женщины были вовлечены в производственный процесс еще до коллективизации, что, однако, являлось в тех условиях одной из причин высокой материнской и младенческой смертности, составлявшей в белорусских губерниях, согласно цитируемым историком Д. Рэнселом данным, 230 на 1000 родов (в российских губерниях этот показатель был еще выше)[105].

При социализме семейное сельскохозяйственное производство должно было быть заменено общественным, что означало изменение всей социальной структуры, а также организации быта, ведение которого было женской задачей. Необходимость перехода к коллективному производству вызывалась и культурной причиной: считалось, что у крестьян, в отличие от промышленного пролетариата, нет коллективистского сознания, причем у женщин в большей степени, чем у мужчин. Разница в мужском и женском отношении к коллективизации деревни, которую женщины отвергали в большей мере, чем мужчины, была столь заметной, что в 1930 году эту проблему обсуждали на XVI съезде партии. Сталин в своем докладе отмечал, что в авангарде протестующих против коллективизации находятся женщины, чьи мелкобуржуазные интересы вращаются вокруг семьи и дома. Партия считала, что причины такого поведения находятся в «низком культурном и политическом уровне и отсталости сельских женщин, неправильном отношении местных властей… и, наконец, использовании зажиточными крестьянами женских иррациональных страхов, чтобы вызвать массовую истерию»[106]. Для исправления положения было решено повышать образовательный уровень женщин и более активно вовлекать их в общественную жизнь.

Начиная с середины 1920-х годах в Советском Союзе, в том числе в Белоруссии, проводятся массовые кампании по вовлечению женщин в новые профессии, связанные с применением техники (например, «Девушки, на трактор»), приобщением к спорту, защите родины и умению пользоваться оружием. Однако политика продвижения женщин в профессиональной сфере могла встречать сопротивление на местах, что опять же объяснялось отсутствием сознательности. Журнал свидетельствует:

«В “Палеспечати” работает около 300 женщин по всем цехам. Однако совсем небольшая часть из них работает на квалифицированной работе, большинство находится на неквалифицированной и средней. Женщину-печатника или помощника печатника вы тут не найдете.

И это не потому, что здесь некого сделать печатником. Есть. Здесь работают такие работницы как [даются имена], которые работают в качестве наладчиц по 15 и больше лет. Почему нельзя их сделать печатниками?

Тов. Цехов [начальник машинного цеха] объясняет это тем, что нет женщин, которые смогут работать печатником, да и вообще они не хотят. “Меня заставят, а я все равно не поставлю женщину в качестве печатника”. Это нельзя расценить иначе, как упрямое нежелание исполнять постановление партии и правительства о квалификации работниц»[107].

Очевидно, что таким характерным для современной жизни понятиям, как «стеклянный потолок» и положительная дискриминация, т. е. политика благоприятствования по отношению к некоторым группам, называемая в то время «выдвижением женщин» – гораздо более 80 лет.

Идеология эпохи поощряла самопожертвование и пренебрежение личным ради общественных интересов, и в журнале появлялись сообщения об ударном женском труде:

«Женская ударная бригада в количестве 11 человек объявила себя ударной по борьбе со снегом. Эти женщины-ударницы явились к начальнику станции Могилев и добровольно высказали желание очистить стрелки от снега. Ударницы проработали с 11 часов утра до 4 часов дня… Всего проработали 55 часов»[108].

Историк Линн Этвуд утверждает, что требования, которые западные общества обычно предъявляют к женщинам во время войны, когда женщины начинают выполнять «мужскую работу», и труд на благо родины выступает на первое место перед всеми остальными социальными или личными обязанностями, выдвигались по отношению к советским женщинам в течение всего периода правления Сталина[109]. Однако правительство и пресса постоянно настаивали, что «женщинам сейчас живется лучше, чем до революции, потому что партия приняла для этого новые законы и организовала жизнь по-другому»[110], и многие начинания той эпохи вызывали искренний энтузиазм.

Журнал публикует специальные памятки: «Как стать селькорками» (по-белорусски) и «Как стать рабкорками» (по-русски) и предлагает женщинам «заговорить», т. е. писать в журнал, присылать материалы. В публичное обсуждение вводятся новые «женские» темы, ставшие объектом государственного интереса и социальной политики: женское образование и профессиональная подготовка, преимущества детских яслей и садов перед домашним присмотром, а родильных домов – перед бабками-повитухами, проблемы беспризорных детей и матерей-проституток, ударный труд, выборы женщин в советы, мужское пьянство, домашнее насилие, телесность и здоровье и т. д. Среди пишущих в женские издания были как профессионалы и партийные функционеры, так и местные активистки – политически грамотные рабкорки и селькорки; помимо этого, журнал публиковал письма читательниц. Именно «письма снизу» демонстрируют, что преобразования в сфере телесности и сексуальности (роды, аборты, браки, разводы, любовь и т. д.) являются частью революции и что личное, таким образом, является политическим. При модернизации жизнь меняется таким образом, что ни одна ее сфера не остается вне контроля власти. Обычно контроль общества над личным, т. е. навязывание индивидуальным телам коллективного правила, осуществляется посредством предписаний медицины, моды, спорта, веры и т. д., однако во время революции интимное политизируется непосредственно. Именно поэтому нельзя «водить любовь» с «классово чуждыми элементами» – вспомним советскую пьесу «Любовь Яровая» и рассказ Лавренева «Сорок первый», где личное и политическое совпадают. Женщина, коммунистка и сознательная беспартийная, даже в своей семейной и интимной жизни была «назначена» проводницей нового быта и в какой-то мере считалась в этом случае более сознательной, чем мужчина.

Письма, которые писали в журнал женщины (или те, которые отбирались для публикации), были подчинены одной схеме: как я жила до революции – описываются бедность, побои, неграмотность, закабаленность, пьянство мужа – и что мне дала советская власть. Журнал стремился писать об открытии школ для взрослых, курсах ликбеза, кружках и лекциях, т. е. происходившей структурной трансформации. Если в 1914 году на территории Беларуси было 88 средних школ, то в 1941 году – 894 средние школы и 2848 семилеток[111], большинство с белорусским языком обучения. В 1925 году в республике издавалось 20 газет и 15 журналов; в 1938-м – 199 газет, причем 149 из них – на белорусском языке, общим тиражом 976 тысяч, или одна газета на шесть человек[112], не считая центральной российской прессы. К концу 1930-х доля грамотных в Восточной Белоруссии достигла 85 %, и, таким образом, модернизация и распространение грамотности происходили одновременно с распространением социалистической идеологии, а в 1930-х годах – с чистками и репрессиями, часто направленными против национальной интеллигенции.

В межвоенное двадцатилетие произошли огромные структурные и культурные изменения: с одной стороны, был создан образ новых, свободных женщин, героинь труда, работниц и колхозниц. С другой – женщины массово пришли в профессиональную деятельность, была ликвидирована безграмотность и создана такая система социальной защиты, при которой развод и материнство вне брака перестали быть экзистенциальными вопросами. Нередко можно встретить точку зрения, что целью партии было не равноправие женщин, а совершенствование технологии власти и установление «культурной гегемонии» в том смысле, которое вкладывал в это понятие Антонио Грамши. Однако, как кажется, в данном случае отделить эмансипационные цели от партийных интересов невозможно.

Многие женщины, интеллектуально и профессионально сформированные в межвоенное двадцатилетие, впоследствии ушли добровольцами на фронт или, в белорусском случае, в партизанские отряды. Во Второй мировой участвовали 800 тысяч советских женщин – больше, чем где-либо в течение истории; они были не только поварихами и санитарками, но пилотами ночных бомбардировщиков, водительницами танков, снайперами, подрывницами, радистками, подпольщицами, врачами и переводчицами[113]. В состав этой когорты входила и Вера Хоружая, «новая женщина», белорусская активистка, откликнувшаяся на социалистические идеалы своей эпохи. В 1924 году ее нелегально заслали в Западную Беларусь помогать организовывать коммунистическое подполье: она создавала партийные ячейки, распространяла партийную литературу, основала журнал «Молодой коммунист». В письмах матери Хоружая писала: «Дорогая мама, я здесь не одна, у меня много друзей, и какие они все замечательные, энергичные, смелые! Разве нас, молодых и смелых, могут испугать трудности жизни!»[114] Это не строки из романа социалистического реализма, а личная переписка молодой женщины.

Веру Хоружую дважды арестовывали и в 1928 году приговорили, вместе с другими подпольщиками, к восьми годам тюрьмы. Ее имя обрело известность, особенно после того, как была опубликована (под названием «Письма на волю») ее переписка с родными и друзьями. В 1932 году советское правительство обменяло Веру Хоружую на заключенных поляков. Ее арестовывали и в СССР, в конце 30-х, однако кратковременно, а после присоединения Западной Беларуси к БССР отправили туда налаживать советскую власть и проводить коллективизацию. В июле 1941 года беременная в тот момент Хоружая ушла в партизанский отряд под командованием Василия Коржа и, согласно свидетельствам, горячо протестовала, когда руководство все же отправило ее на Большую землю. Через год она написала письмо начальнику Центрального штаба партизанского движения, первому секретарю ЦК КП Белоруссии П. К. Пономаренко:

«…в эти ужасные дни, когда фашисты топчут и терзают мою Беларусь, я, отдавшая двадцать лет борьбе за счастье моего народа, остаюсь в тылу, живу мирной жизнью. Я больше так не могу. Я должна вернуться. Я могу быть полезна. У меня большой опыт работы. Я знаю белорусский, польский, идиш, немецкий. Я согласна на любую работу, на фронте или в немецком тылу. Я ничего не боюсь…»[115]

Получив разрешение вернуться к партизанам и оставив ребенка родным, Вера Хоружая перешла линию фронта, а 13 октября 1942 года она была схвачена фашистами и через несколько дней казнена. В 1960 году Хоружей было посмертно присвоено звание Героя Советского Союза, высшая советская военная награда.

Вера Хоружая может рассматриваться как воплощение идеала «новой советской женщины». Она не только стремилась преодолеть навязанные полом роли (это делали многие другие), но попыталась перечеркнуть саму женскую телесность – когда, беременная, отказывалась покинуть партизан.

<<< Назад
Вперед >>>

Генерация: 4.647. Запросов К БД/Cache: 3 / 1
Вверх Вниз