Книга: Классы наций. Феминистская критика нациостроительства

Американский вариант

<<< Назад
Вперед >>>

Американский вариант

Визовая политика, не оставляющая жене приехавшего в Америку программиста какого-либо иного выбора, кроме как быть домохозяйкой, основывалась на представлении об определенной структуре семьи. Однако положение формально «неработающей» женщины, которую содержит муж, может иметь различные смыслы в разных социальных ситуациях.

Когда такая структура семьи возникает в условиях новой постсоветской социальной стратификации, она обычно связывается с представлением о «новых богатых» и воспринимается как показатель мужского статуса и успешной маскулинности. Очевидно, начало и самому этому процессу («возвращения» женщин домой), и его интерпретации («показатель зажиточности») было формально положено тогда, когда, озабоченное падением рождаемости, советское правительство увеличило оплачиваемые отпуска по уходу за ребенком[229] до трех лет, а неоплачиваемые – до шести. Этот шаг может рассматриваться как косвенное признание обществом той антропологической закономерности, что уровень биологического воспроизводства зависит от степени включенности женщин в «производство пищи» (работу вне дома, общественное производство – в зависимости от того, какое общество мы имеем в виду), так как «работа, выполняемая женщинами, должна быть совместима с беременностью и лактацией»[230]. Адаптируя этот антропологический вывод к нашему времени, можно сказать, что поскольку у работающих женщин детей меньше (они делают в жизни иные выборы), то более богатое общество пытается «освободить» женщин для воспроизводства, ограничивая возможность выбора.

С другой стороны, увеличение отпусков по уходу за ребенком явилось свидетельством еще и того, что советское общество, став зажиточнее, начало воспринимать ситуацию, при которой мужчины не имели системного превосходства над женщинами в обладании ресурсами (в какой-то степени имели, конечно, но в целом женщины зависели не от отдельных мужчин, а в гораздо большей степени от государства) как «неудобную». Когда в самом начале перестройки Михаил Горбачев призвал – в качестве одной из перестроечных целей – освободить женщин от двойной нагрузки (на работе и дома), с тем чтобы они могли быть лучшими матерями, он, возможно, не осознавая этого, выражал именно эту общественную озабоченность.

Освобождение от двойной нагрузки теоретически может быть осуществлено различными способами – например, использованием наемного труда других женщин для помощи по дому или возросшим участием мужчины в домашних делах. Последний вариант в советском обществе серьезно не обсуждался: например, не рассматривались и не планировались какие-то меры для того, чтобы стимулировать отцов к получению отпуска по уходу за ребенком. «Освобождение женщин» являлось эвфемизмом, необходимым для дискурсивного оправдания постсоветской реконфигурации рынка труда (вытеснения оттуда женщин либо их перемещения на его низшие уровни) и публичной сферы вообще. Сетуя на потерю обществом «моральных ориетиров» и другие социальные недуги, постсоветские газеты писали в начале 1990-х (и продолжают писать сейчас):

«…с раннего детства из сознания девочек вытравливается представление о необходимости, об удовольствии, о прелести, наконец, о святости домашнего труда, труда на свою семью, на своих детей, на своего мужа, а значит, и на собственное счастье»[231].

Если женщины должны были увидеть себя прежде всего женами и матерями, мужчинам предстояло превратиться в кормильцев (а также хозяев и профессионалов). Постсоветское представление об успешной мужественности (особенно в первое постсоветское десятилетие) включает возможность содержать семью и неработающую жену, которая занимается домом и детьми. Для реализации этого идеала необходимо не только, чтобы мужчина достаточно зарабатывал, но и чтобы женщина в принципе зарабатывала меньше (и, возможно, поэтому) была согласна не зарабатывать вообще, часто рационально оценив свои шансы на рынке труда. Один из респондентов на вопрос о том, что стало с профессией жены (до отъезда преподавательницы музыки) в связи с переездом в Японию, а потом США, ответил: «Я получил неплохую работу там, и это давало нам возможность так жить, чтобы Таня могла не работать» (Виктор)[232]. Очевидно, он не задумывался о потенциальной возможности другой конфигурации семьи и считал «естественным» право женщины оставаться дома, хотя на самом деле это право во многом основано на рациональном расчете, так как зарплата учительницы музыки значительно меньше зарплаты программиста.

Сказанное выше не означает, что в постперестроечное время таковыми стали большинство семейных сценариев (семейные конфигурации сейчас гораздо более разнообразны, чем, например, при социализме), а лишь то, что семейный идеал воображаемого западного среднего («буржуазного») класса стал социально приемлемым и даже желанным и что общество стало озабочено тем, чтобы значительная часть женщин была вытеснена (хотя бы временно) с рынка труда. Одна из респонденток, 33 лет, обосновала согласие ехать необходимостью «все равно сидеть дома с ребенком, хоть в той стране, хоть в этой»:

«Когда все это дело обсуждалось, естественно, в расчет бралось, что работа у него будет интересная… то есть, если бы не было Маши, если бы я ходила по-прежнему на работу, наверное, я по-другому бы как-то думала об этом. Поскольку я решила, что я все равно должна сидеть дома три года в декретном, то мне не трудно было принять такое решение… впервые вопрос такой вставал еще до того, как появилась Маша и тогда разговоры, конечно, были совсем другие, потому что речь шла о том, что да, ему здесь работа, а я как бы при нем и мне… Ну это не очень интересно было для меня, потому что сидеть просто дома и ничего не делать – это трудно. Когда появилась Маша… вопрос решился проще из-за того, что тут я сижу сейчас с ребенком, и там я бы так же сидела дома» (Лиля).

Как известно, «женщины часто сталкиваются с большими трудностями при согласовании семейной жизни с другими аспектами своей биографии»[233], что связано как с непреодолимыми обстоятельствами (кормить грудью могут только женщины), так и социальными ожиданиями:

«Вспоминая первый год ребенка, я просто не представляю себя вышедшей на работу. По многим причинам. Может, материнский инстинкт проснулся, может, еще что, но это была моя работа в тот период времени» (Вика).

Однако кормление не длится три года (и более), женщины же «все равно» сидят дома, часто даже в тех случаях, когда – теоретически – могли бы работать, например имея специальность, связанную с новыми технологиями. Пол как социальный фактор процесса профессиональной сегрегации наиболее значим именно в начале карьеры: молодые женщины уходят из профессии в связи с появлением ребенка (сначала полагая, что временно) прежде, чем успевают достичь в ней стабильной позиции. По словам одной из респонденток: «…потом ребенок, и все. Потом поезд ушел» (Таня). При первичном поступлении на работу самым важным фактором является образование (т. е. подтверждение наличия необходимых для выполнения работы знаний); женщины, оставшись однажды дома, не могут потом преодолеть структурные ограничения, так как рассматриваются уже как не имеющие необходимых знаний и квалификации. В некотором смысле они «теряют диплом»: «Ну вот я прихожу устраиваться. Меня спрашивают, где вы работали, какие проекты делали. Я говорю, что вот как бы нигде. Ну понятно, что никто дальше разговаривать не хочет» (Таня).

Окружающие нередко считают, что женщины просто не прилагают достаточных усилий для поиска работы. На вопрос о том, почему женщина, имеющая связанную с компьютером специальность, не работает (пара живет в одной стран Восточной Европы, ребенку около трех лет), друг семьи дал «структурированный» ответ:

«Ей это не нужно. У нее муж есть. Шутка. Прикрывается ребенком. Хотя Саша занимается ребенком не меньше времени. По крайней мере в моем присутствии… Немного отстала от технологии, сложно конкурировать по срокам. На моей памяти это произошло при рождении ребенка. А сейчас обленилась и не берет себя в руки» (Борис).

Здесь структурные причины (муж находится на работе полный рабочий день, жена не имеет рабочей визы, занята ребенком, ее включенность в социальные сети информационного обмена, необходимые для получения работы и перемены визы, ограниченна, объективно потеряла квалификацию и т. д.) заменены идеологическими: представлением, в целом характерным для бытового сознания мужской программистской среды, что ей это «не нужно» и «лень» (т. е. женщина в принципе маркируется как «непродуктивная»)[234]. Такое определение непосредственно связано с дискурсивным конструированием мужчины как кормильца; вместе с тем оно позволяет оправдать тот порядок вещей, который, давая ему преимущества в социальной жизни, действительно позволяет быть кормильцем.

Итак, «неработающая» жена может являться «предметом гордости» и в определенной социальной среде рассматриваться как свидетельство высокого статуса и финансового положения мужчины. Однако в семьях программистов или других квалифицированных специалистов за рубежом ситуация оказывается более сложной. До переезда и муж, и жена работали или, по крайней мере, женщины имели профессию, в которую предполагали вернуться. Теперь же «профнепригодность» жены (и, соответственно, отсутствие рабочей визы) в другой культуре является причиной ее маргинального положения – она не работает «не от роскоши»:

«Я не думаю, что женщины, которые приезжают сюда по Н4 (иждивенческой визе. – Е.Г.), претендуют на свою работу прошлую. Они приезжают сюда с мужьями, с детьми, именно для того, чтобы семья вместе была, а не чтобы тут миллионы какие-то заработать, и я думаю, что многих женщин устроила бы работа хоть какая, на неполный день, ну вот чтобы отвлечься от дома, чтобы помочь семье материально, ну вот чтобы не чувствовать себя как-то ущербной в этом обществе» (Лиля).

Муж и жена составляют одну семью, однако индивидуальная социальная мобильность каждого из партнеров в структурных условиях, определяемых визами, имеет разную направленность. Если мужской статус достаточно высок и стремится вверх – он профессионал в новой и престижной сфере, получает высокую зарплату, содержит семью («все на нем» и ответственность огромна) и репрезентирует ее в публичной сфере, то женская социальная мобильность неоднозначна[235]. Именно этот термин использует Рачел Парренас, автор объемного исследования, посвященного филиппинским женщинам, которые мигрируют в страны Запада в качестве домашней прислуги и которых она называет «слугами глобализации». Парренас говорит о противоречивой социальной мобильности этой группы[236]. С одной стороны, происходит снижение социального (профессионального) статуса мигранток, так как на родине эти женщины, многие из которых имеют высшее образование, работали в школах и даже колледжах. С другой стороны, происходит улучшение финансового положения, так как женщины, работающие нянями или сиделками (часто нелегально, о чем, впрочем, широко известно и на чем частично держится американский вариант гендерного равенства), содержат оставшиеся на родине семьи.

Приблизительно такой же процесс – противоречивой социальной мобильности вследствие преобразования профессионального различия в статусное неравенство – характерен для семей программистов. Их жены, конечно, не покидали свою страну в поисках лучшей доли в том смысле, в каком это верно для филиппинской домашней прислуги (или прислуги из бывшего СССР – группы, все более заметной на Западе). У них нет материальных проблем в смысле «а что мы будем есть завтра? Можем ли мы позволить себе сходить к зубному?». Однако к зубному врачу они ходят по страховому полису, на котором указана фамилия мужа, и, являясь «иждивенками», имеют финансовую стабильность именно и только как члены семей иностранных специалистов. Теоретически, им незачем работать прислугой в чужом доме, однако со временем многие начинают (нелегально) подрабатывать едва ли не единственным доступным им способом, присматривая за детьми и стариками в американских или эмигрантских семьях, нанимаясь перед праздниками в магазины, т. е. выполняя работу, которую не стали бы делать на родине в качестве средства заработка:

«Здесь я не пошла бы работать бебиситтером, естественно… хотя никакую работу не считаю зазорной… но там для меня… любая работа была бы в тот момент интересна. Я бы рассматривала любой вариант» (Лариса).

Женщины говорят, что «это все-таки какое-то занятие и лишние деньги – для себя и вообще» (Ира), т. е. рассматривают их как свой вклад в семейный бюджет. Обычно такая работа считается временной, преходящей, а самое главное – какой-то «внешней», не определяющей ни статуса, ни образа жизни семьи. Занимаясь ею, женщины ведут себя так, как если бы они принадлежали к «интеллигенции» (в американском случае – среднему классу, хотя это, конечно, разные понятия), например, ходят на выставки, т. е. делают то, чего обычно домашняя прислуга не делает и что ей «не положено по статусу». Ни в коем случае эти женщины не считают себя входящими в группу «прислуги» и посредством использования отдельных элементов некоторого стиля жизни (которые могут себе позволить вследствие высокой зарплаты мужа) стремятся утвердить привычный статус.

Подобное социальное расслоение в рамках одной семьи вообще характерно для образованных эмигрантов. Многие из тех, кто выехал в свое время из СССР (как беженцы или по программе воссоединения семей, так как других возможностей тогда не существовало), столкнулись с тем, что только один из супругов (обычно муж, чья работа чаще бывает связана с техникой, т. е. вненациональной сферой) сохранил специальность, в то время как жена «ищет какую-то работу», «что-то делает», «где-то работает», иными словами, приспосабливается к ситуации, переквалифицируясь таким образом, чтобы иметь возможность работать. Неравенство (как позиция в социальной иерархии) есть «результат продолжающегося некоторое время взаимодействия между институциональным устройством и индивидуальной биографией»[237], и многие бывшие научные работники, библиотекари, искусствоведы, экономисты почти наверняка оказываются, когда получают возможность легально работать, в магазинах, офисах или на социальной работе (все тот же уход за стариками и инвалидами).

Неоднозначная социальная позиция женщин с иждивенческим статусом, даже если не вполне осознаваема, может проговариваться, чаще всего «через деньги» как некий всеобщий отношенческий эквивалент. Одна из респонденток, теоретически не стесненная в деньгах (в разумных пределах), рассказывая, кто и как распоряжается финансами, разъяснила:

«Здесь, конечно, почти все покупки оплачиваются Андреем, карточкой… Мне он дает деньги наличными. У меня нету карточки… в принципе надобности особой нет (через некоторое время карточка была заведена. – Е.Г.), потому что крупных вещей я никаких не покупаю… сразу, когда я приехала, у меня была какая-то сумма довольно крупная своя… но она быстро истратилась… вылазки по магазинам в одиночку бывают крайне редко, намного реже, чем хотелось бы… и как нужно всякой женщине иногда потратить какую-то сумму. И в принципе, я не считаю, что это какой-то недостаток женщины, то есть как говорят, как можно судить о том, как женщина ведет хозяйство: женщина может потратить какую-то сумму денег, но это никак не отражается на бюджете, что-то купить и муж в общем не заметит, что купила лишние чулки или какую-нибудь дребедень. Здесь получается, что каждую, простите, фигню нужно согласовывать, ты не просто это покупаешь, но каждый раз нужно как бы морально, ну, в глубине души отчитаться, что вот мне надо, я это покупаю… Андрей как-то сам дает деньги, то есть он никогда не спрашивает, сколько там у меня есть, осталось, что я там покупала, не покупала. То есть в принципе я не скажу, что я стеснена в деньгах, но… дело здесь еще, наверно, не столько в деньгах, сколько в общем нашем положении… ‹…› Мы вроде бы здесь свободны. А на самом деле мы очень зависимы» (Лиля).

Деньги выступают символом независимости, с их помощью осуществляется связь с миром за пределами семьи, и респондентка ощущает и описывает свою ограниченность в возможностях социального действия как необходимость отчитываться за них (не важно, перед мужем или перед собой), т. е. свою подконтрольность (очевидно, мнимую), отстраненность от принятия решений, ограниченность в попытках действовать самостоятельно.

Однако такое признание зависимости, которое может быть получено в рамках беседы один на один (когда интервью имеет характер скорее доверительной беседы), никогда не делается публично. Наоборот, перед другими эмиграция обычно проговаривается как текст успеха, как, например, в следующей цитате, представляющей собой ответ на присланный на форум «Русская Оттава» вопрос: «Там жены без языка, работы, подружек, сплетен и прочих женских радостей не звереют?» – пользовательница, подписавшаяся как «Галя, жена Саши», пишет:

«…Наши обычные “развлечения”: шопинги по молам, кулинария, выписывание косметики и проч. по каталогам, посещение кондитерских, гулянье с детьми на детских площадках, конечно, сплетни… У многих из нас свои (отдельно от мужа и детей) персональные компьютеры – чтение новостей из России по Интернету, переписка или болтовня в АСЬКЕ, дизайн и интерьер квартир, мода…

Всем нам, конечно, здесь очень нравится, а детям и того больше. Никогда не скучаем (дома 70–100 ТВ программ), под окнами бассейн, погода и природа замечательные. И еще. Русские женщины по сравнению с канадками все писаные красавицы: и одеваются со вкусом, и фигурки изящные… Ну просто как королевы здесь! Я забыла про сервис написать, так вот – стирки как таковой нет, все делают автоматы, пол мыть не надо – везде ковровые покрытия, сумки носить не приходится – всё возят на тележках мужчины к машинам и т. д. Уловили? И последнее: одиноких наших мужчин здесь больше, чем одиноких женщин (те обычно не задерживаются), и первые часто маются в одиночестве, ищут свою половину среди русских девчонок и завидуют хорошим семейным парам белой завистью»[238].

Это культурное свидетельство высвечивает множество различных аспектов (пол / культурная идентичность / социальный статус / гендерные отношения / восприятие «другого» / цивилизационная компетентность), но в данном случае важно то, что касается выстраивания статуса. Вопрос не в том, является ли этот текст в сопоставлении с предыдущим правдой или ложью (очевидно, его не стоит оценивать с точки зрения позитивистской достоверности). Важен «ритуал, повторяемый бесчисленными эмигрантами, посылавшими домой письма с целью впечатлить и убедить друзей и родственников – и, возможно, самих себя, что жизнь их изменилась к лучшему»[239].

Если сопоставить две приведенные цитаты, очевидно, что одна и та же социальная ситуация (жизнь по иждивенческой визе) может быть представлена по-разному для различных адресатов, в зависимости от того, какие ее аспекты выделяются в этой связи как значимые и какова прагматическая цель высказывания. Иначе говоря, ситуация многозначна, и сказать, что женщины, оказавшиеся в положении формальных иждивенцев, полностью зависимы и не имеют голоса в доме (т. е. что они, используя американское выражение, «босы и беременны»), было бы примитивно с точки зрения понимания семейного взаимодействия, во-первых, и неверно – во-вторых. В действительности «женщины могут осуществлять над мужчинами значительный контроль, даже если этот контроль служит тому, что большинство мужчин считают (неизвестно, насколько верно) своими кровными интересами»[240]. Поэтому далее я попытаюсь проследить процесс отношенческих «переговоров» и выявить те локусы в конфигурации семьи, где мужская власть, возникающая вследствие преимуществ внешней социальной позиции, наиболее сильно подвергается сомнению либо полностью вытесняется.

<<< Назад
Вперед >>>

Генерация: 4.399. Запросов К БД/Cache: 3 / 1
Вверх Вниз