Книга: Революция в зрении: Что, как и почему мы видим на самом деле

ГЛАВА 4. Спиритизм

<<< Назад
Вперед >>>

ГЛАВА 4. Спиритизм

- Ccc! — сказал папа и наморщил лоб, но девочка от возбуждения даже не заметила этого.

- Это легко, заявила она, царапая по коре.

- Что такое? спросил отец. — Я думаю, а ты мне мешаешь.

- Это тоже звук. Так шипит змея, папа, когда она думает, а ей мешают. Пусть будет с змея, хорошо?

И она нарисовала вот что: “С".

Редьярд Киплинг “Как была выдумана азбука”[8]

Читаем мысли

Общение с мертвецами — вот какое требование мы, смертные, регулярно предъявляем своей психике. Глубоко неуважаемый медиум Джон Эдвард из телепередачи “По другую сторону” говорит зрителям в студии, будто он может слышать их умерших родственников, однако в большинстве случаев умение слышать мысли мертвых — эта та сверхспособность, которой мы, судя по всему, не обладаем. Можно с уверенностью утверждать, что она полностью относится к области фантастики (и Эдвард не исключение). Тем не менее достаточно самую малость подумать, чтобы понять: мы слышим голоса мертвецов постоянно — когда... читаем. С изобретением письменности мертвые внезапно обрели способность говорить с живыми. (Что до передачи мыслей в обратном направлении, то тут прогресс идет несколько медленнее.) Откуда вам знать, может, я уже умер и вы сию минуту упражняетесь в спиритизме. Рад за вас!

До появления письменности единственным способом обеспечить своим мыслям будущее и после своей смерти было сочинить историю или мелодию, достаточно запоминающуюся для того, чтобы люди воспроизводили ее, собравшись у костра, из поколения в поколение. Не многим счастливцам удалось выдумать настолько удачную песню или сказку (хороший пример — “Илиада” Гомера). И если наши предки были хоть сколько-нибудь похожи на нас, главными хитами их репертуара наверняка было что-нибудь вроде “ола-ла” или “моя крошка бросила меня”, а вовсе не “вот вам мой совет, которого вы не просили” или “никогда не ешьте молочно-белых ягод”. Использовать здесь в качестве магнитофонной пленки собственных детей — дело, вероятно, гиблое (не будут ли они наперекор вам говорить противоположное?), но в любом случае сопряженное с произносимым словом, которое будущие поколения без труда поймут. Вопрос в том, как сохранить свой голос, чтобы его услышали. Голоса слишком легковесны и бесплотны: пытаться сохранить их — все равно что делать 70-футовую передачу в американском футболе, используя кусок зефира вместо мяча. Зефир легок, но далеко его не забросишь. Если вы будете громко кричать во время извержения вулкана, возможно, стремительно откладывающиеся слои вулканического пепла сохранят рябь от звуковых волн, создаваемых голосом, и какой-нибудь хитроумный археолог в один прекрасный день расшифрует ее. Одна беда: далеко не все из того, что вы произнесли бы в подобных обстоятельствах, можно повторить в приличном обществе.

То, что доисторическим людям все-таки удалось оставить после себя, обычно представляет собой нечто твердое и прочное, вроде Стоунхенджа или статуй моаи на острове Пасхи. Подобные “передачи” доходят прямо по назначению, правда, напоминают они скорее не мяч, а огромную фуру с двумя тоннами зефира, которую не в состоянии поймать ни один член команды. Грандиозные монументы хороши, если вам нравится пускать пыль в глаза соседним племенам и впечатлять своим могуществом потомков. Но если ваша цель — оставить сообщение действительно понятное, тогда эта тактика будет менее успешной, чем сочинение высокопарных стихов, и тяжеловеснее в прямом смысле слова. Единственное, что мы можем с уверенностью утверждать на основании информации, переданной подобным образом, — это что у древних было слишком много свободного времени. Что и говорить, не самое содержательное послание с того света.

Изобретение письменности раз и навсегда изменило наши способности к спиритизму — и мир. Теперь чтение влияет на все стороны повседневной жизни: в современном доме трудно отыскать помещение, в котором не нашлось бы ни одного так или иначе написанного слова. Многие из нас прочитывают в день больше предложений, чем слышат. Чтение, между тем, — дело очень сложное. Оно предполагает скоростную обработку тысяч значков. Текст этой книги составлен более чем из 300 тысяч штрихов, а во многих романах их больше миллиона. Люди не просто высококвалифицированные читатели: в головном мозге, по-видимому, имеются зоны, предназначенные для зрительного распознавания слов. Исходя из этого, марсианину, лишь приступающему к изучению людей, вполне простительно заключить, что наша способность к чтению выработалась в ходе эволюции. Но это, разумеется, не так. Чтение и письмо появились всего несколько тысяч лет назад, а во многих частях света и того позднее. Мы читаем, используя глаза и мозг своих неграмотных предков. И задаемся вопросом: почему нам так хорошо удается столь противоестественное занятие? Мы читаем с такой легкостью, как если бы были созданы для этого, но мы определенно не были для этого созданы. Откуда же у нас эта сверхспособность?

Чтение как сверхспособность? Не будет ли это легким преувеличением, спросите вы? Вовсе нет! Чтобы лучше осознать всю ценность данного навыка, попробуйте в следующий раз, когда ваши неграмотные первобытные соседи придут в гости со своим изумительным кексом пещерного приготовления, поразить их тем, как легко вы можете обмениваться информацией со своим супругом или супругой, не произнося ни слова — лишь при помощи... письма или чтения. Они наверняка будут впечатлены, но отнюдь не потому, что вы используете символы. Они и сами постоянно оставляют символы друг для друга: например, сушеная голова над входом в пещеру указывает на жилище колдуна. Кроме того, они владеют разговорной речью и понимают, что издаваемые ими звуки — это, в конечном счете, тоже символы. Но в устроенной вами светской забаве их ошеломит то, с какой легкостью вам удается проделывать указанный фокус. Как ваша жена может считывать слова со страницы настолько быстро? Понимая, что в том, чтобы оставлять на бумаге значки, которые потом кто-нибудь расшифрует, нет ничего сверхъестественного, они, тем не менее, решат, что вы слишком уж искусны в этом деле и, несмотря на все ваши протесты, определенно являетесь шаманами. Не ускользнет от их внимания и то, что ваша сверхспособность не теряет своей сипы даже тогда, когда написавший находится далеко. Или давным-давно умер. Их волосы встанут дыбом, разговор повиснет, и ваши гости уйдут, не дождавшись десерта. Позже вы заметите, что их пещерные дети больше не бросаются копьями в ваших детей и вообще держатся от них подальше. Как гласит поговорка, что для предыдущего поколения — торнадо, то для следующего — джакузи. Мы слишком свыклись с письменностью, чтобы отдавать себе отчет в том, насколько это круто. Однако ваши первобытные соседи будут смотреть на дело иначе.

Мы обладаем сверхспособностью к чтению не потому, что эволюция готовила из нас читателей, и уж точно не потому, что мы волшебники, но потому, что письменность эволюционировала так, чтобы хорошо подходить для наших с вами глаз. Как некоторые инопланетные аборигены считали технологии капитана Кирка волшебством, точно так же ваши соседи заблуждались, восхищаясь вашей способностью обмениваться мыслями, в то время как на самом деле восхищения заслуживает технология письма. Эта технология не относится к числу неопробованных: она оттачивалась веками, даже тысячелетиями, в ходе эволюции культуры. Системы письменности и зрительных символов обычно видоизменялись с течением времени: лучшие варианты сохранялись, неудачные отбраковывались.

В результате возникла такая письменная речь, которая позволяет смыслу практически беспрепятственно перетекать со страницы прямиком в сознание. Вместо того, чтобы видеть месиво из закорючек, мы видим мысли автора, как будто бы он или она нашептывают их прямо в ухо.

Как мы узнаем из данной главы, основная хитрость этой технологии состоит в том, что эволюция используемых человеком зрительных символов сделала их похожими на природные объекты. Зачем? Затем, что именно природа — это то, что мы за миллионы лет эволюции научились хорошо видеть. Мы с поразительной легкостью считываем слова умерших людей (и ныне здравствующих, разумеется, тоже) не потому, что эволюция готовила из нас спиритов, но потому, что она миллионы лет оттачивала нашу способность к зрительной обработке окружающей нас естественной среды обитания. Эволюции письменности оставалось только подстроиться под этот навык. Умение оперативно обрабатывать тысячи крохотных фигурок на бумаге — величайшая из наших сверхспособностей, которая изменила жизнь сильнее, чем какая-либо другая. Грамотность — сила, и мы обладаем ею единственно потому, что наши глаза формировались эволюцией, чтобы воспринимать природные формы вокруг нас, а мы, в свою очередь, стали переносить эти формы на бумагу.

Умение слушать

- Как прошло твое свидание? — спросил я.

- Клево. Вот это парень! — ответила она. — Он так внимательно слушал меня в течение всего ужина, только кивал, ни разу не перебил и...

- Ни разу не перебил?

- Именно. Такой заботливый и внимательный. И — полное взаимопонимание: ему даже не нужно ни о чем спрашивать, чтобы понимать меня. А его...

- Он ни о чем тебя не спрашивал? — снова перебил я, на сей раз высоко вскинув брови.

- Ни о чем! Прикинь, насколько мы были с ним эмоционально близки!

Я был поражен. Ведь вся эмоциональная близость, которую она почувствовала, была не более чем неправильным истолкованием его блуждающего взгляда, поскольку собеседник ее определенно не слушал. По крайней мере, не ее. Я не стал говорить ей, что во время ее свидания шел ответственный матч. Не удивлюсь, если у парня, с которым она ужинала, в ухе был миниатюрный наушник.

Хороший слушатель — не тот, кто сидит и слушает: он активно участвует в разговоре. В приведенном вымышленном диалоге я был хорошим слушателем. Я перебивал, но делал это так, что было ясно: я слушаю собеседницу. Вопросы, которые я ей задавал, были нужны мне, чтобы выяснить интересовавшие меня подробности истории, если их недоставало. В данном случае эти подробности касались манеры общения парня, о котором шла речь. Именно так хорошие слушатели себя и ведут. Они просят “отмотать назад", если нужно, или, наоборот “прокрутить вперед” к тому, чего они еще не слышали, или остановиться, чтобы детально описать ситуацию. А хороший рассказчик, в свою очередь, — тот, кто способен взаимодействовать со слушателем по ходу своего рассказа. Если вы пресечете на корню все попытки человека вставить слово, он вряд ли будет долго слушать вас. Может быть, он пытался сказать вам, что уже слышал эту часть истории, а когда вы все равно продолжили, попросту выключился из беседы. Или, возможно, его сбило с толку что-то из сказанного вами пятнадцать минут назад, и, не имея возможности прояснить для себя этот непонятный момент, он перестал вникать во все, что вы говорили дальше. Хорошим слушателям требуются хорошие рассказчики. Моя выдуманная подруга, судя по всему, хорошая рассказчица: она мгновенно реагирует на сыплющиеся с моей стороны вопросы. Проблема была в ее приятеле, а не в ней.

Несмотря на то, что эволюция оттачивала наши способности говорить и слушать, а вовсе не читать, в каком-то смысле именно письменность позволила нам стать прекрасными слушателями, какими лишь устная речь никогда нас не сделала бы. Дело в том, что читатель имеет возможность без труда взаимодействовать с писателем, как бы далеко во времени и пространстве тот ни находился. Читатель может приостановить рассказ, пролистать книгу, возвратиться к тому, чего не понял, и изучить какие-то разделы основательнее. Читая, мы, слушатели, можем управлять идущим со стороны рассказчика информационным потоком куда активнее, чем это позволительно при живой беседе: “Прошу прощения, не могли бы вы повторить еще раз с этого места: "Первый день моего кругосветного путешествия начался без приключений?” Все это делает нас суперслушателями, а писателя — суперрасказчиком.

Мы не всегда предпочитаем воспринимать информацию глазами, а не на слух. Например, мы слушаем аудиокниги, лекции, а также радиопередачи в разговорном жанре, и во всех этих случаях перебить рассказчика непросто. Однако даже из этих примеров заметна наша склонность к чтению. Пусть люди иногда и слушают аудиокниги, но обычно они делают это только тогда, когда не могут читать — например, когда ведут машину. Если же наши глаза ничем не заняты, мы предпочитаем читать, а не слушать их, и рынок аудиокниг ничтожно мал по сравнению с рынком бумажных изданий. Головной мозг человека был сформирован эволюцией, чтобы понимать речь, и однако же мы, люди, предпочитаем слушать глазами, несмотря на то, что наши глаза вовсе для этого не предназначены! У телевидения и кино имеется звуковой поток, который невозможно прервать, но мы все равно любим их — отчасти, возможно, благодаря видеоряду, помогающему нам сконцентрироваться. И, хотя студенты из века в век слушают речь профессоров, которая до недавнего времени сопровождалась крайне скудным наглядным материалом, любой, кому довелось несколько лет просидеть на лекциях, знает, как часто мысли человека в это время уплывают далеко и как часто он не слушает. Радиопередачи разговорного жанра довольно популярны и, наверное, увлекательнее традиционных лекций, однако обратите внимание, как активно в них используется формат беседы, в которой участвуют приглашенные гости, звонящие в студию слушатели и зачастую не менее двух ведущих (иначе говоря, болтунов-задушевников), — все ради того, чтобы добиться необходимых перебоев, свойственных качественному общению.

Итак, заранее приготовленную, “законсервированную” речь обычно слушать непросто, в то время как подлинный активный диалог, основанный на взаимодействии, дает слушателю возможность проявить себя с наилучшей стороны. Тем не менее существует одна разновидность звукового потока, которая не перенасыщает мозг и которую не нужно ни прерывать ради лучшего восприятия, ни сопровождать картинками: музыка. Когда аудиозапись ничего не пытается нам сообщить и служит только эстетическим целям, слушать ее сразу же становится делом необременительным. То есть малая распространенность аудиокниг и вообще трудности с восприятием длинных заготовленных речей не связаны с недостатками слуха как такового. Проблема лишь в том, что речь, в отличие от музыки, требует буквального понимания, а подобное понимание лучше всего достигается в тех случаях, когда слушатель имеет возможность взять информацию за шиворот и вертеть ее так и сяк, пока она не уложится в голове. Качественная беседа с рассказчиком может принести большую пользу, но чтение будет еще эффективнее, потому что, читая, вы держите информацию в руках в буквальном смысле слова и можете взаимодействовать с ней сколько вашей душе угодно.

Рабочие руки

Разговаривать — это вовсе не то же самое, что обмениваться записками во время урока. Хотя в обоих случаях имеет место двусторонний обмен информацией, переписка в классе сопряжена с малым количеством чтения и большим количеством возни — будь то возня ручкой по бумаге или нетерпеливое ерзанье в ожидании ответа. Сочинение записок требует времени — до такой степени немалого, что вы почти непрерывно заняты писаниной, изредка переключаясь на чтение. Вы главным образом пишете, а не читаете. Беседа же (устный разговор) представляет собой нечто совершенно иное: вы все время либо говорите, либо слушаете. Ваша речь льется без усилий, со скоростью, почти равной скорости ваших мыслей. Иными словами, если письмо отнимает гораздо больше сил и времени, чем чтение, то говорить примерно так же просто, как и слушать.

Эта разница объясняется количеством людей, с которыми нам приходится общаться. Когда мы говорим, обычно нас слушает всего несколько человек, как правило — вообще один (когда я говорю со своими домочадцами, бывает и того меньше). По этой причине эволюция устной речи представляла собой некий компромисс между ртом и ухом: рассказчику не то чтобы очень трудно произнести, слушателю не то чтобы очень трудно понять. С письменностью же дело обстоит иначе: число читателей, то есть “зрителей-слушателей”, одного-единственного писателя может быть практически бесконечным. Если письменный язык эволюционировал с той же целью, что и устный — чтобы облегчить жизнь населению в целом, — выходит, что эволюцию письменности двигали читатели — просто потому, что их большинство. Вот почему, каким бы поразительным даром нам ни казалась письменность, дар этот предназначается скорее глазу, нежели руке. Например, эту книгу я писал шесть месяцев (по большей части действительно от руки), а вы можете прочесть ее за шесть часов. Это разумный компромисс, так как (надеюсь) у этой книги будет много читателей — гораздо больше, чем слушателей, с которыми я успел бы лично пообщаться за пол-года.

Неужели и вправду письменность благоприятствует глазам за счет рук? Далее в этой главе я изложу один из сильнейших аргументов в пользу того, что это действительно так: мы увидим, что культурный отбор придал письменному языку сходство с окружающей средой. Это удобно глазу, поскольку глаз формировался эволюцией именно затем, чтобы видеть природу, в то время как рука вовсе не эволюционировала для того, чтобы эту природу рисовать. К сходству с естественной средой обитания стремится не только письменность: я обнаружил, что даже такие зрительные символы, как логотипы, которые обычно не рисуют от руки, но подвергаются отбору на то, чтобы легко выхватываться взглядом, тоже используют основные типы очертаний, встречающихся в природе. Заметьте также, что уже несколько десятилетий значительная часть человеческой писанины набирается на клавиатуре. Если бы форма букв разрабатывалась для удобства рук, можно было бы предполагать, что она несколько изменится, раз уж руки вышли из игры. Однако, несмотря на то, что нам доступны сотни различных компьютерных шрифтов, форма букв принципиально осталась прежней. А вот стенография специально была разработана для руки и в ущерб глазу — она существует для быстрой записи информации, а не для быстрого восприятия, — и потому стенография кардинальным образом отличается от нормальной письменности: я показал, что в стенографических знаках используются формы, не характерные для природной среды. Кроме того, я собрал данные о детских каракулях и выяснил, что их основные структуры обычно не встречаются ни в письменности, ни в природе. Наконец, мы можем оценить, насколько легко написать ту или иную букву, по количеству необходимых для этого отдельных движений руки (учитывается как число линий, остающихся на странице, так и движения, совершаемые между прикосновениями к бумаге), и такая оценка “двигательного удобства” отнюдь не помогает объяснить, почему мы пользуемся на письме именно этими формами. Письменность определенно создавалась не для рук.

Возможно ли, чтобы культура вообще никак не подумала о страданиях несчастной руки? Пусть даже отбор шел в пользу удобства глаза — глазу, ясное дело, будет неудобно, если письмо окажется настолько затруднительным, что ни одна рука не захочет за него приняться. Несомненно, руке тоже должны были бросить какую-тo кость и, вероятнее всего, бросили. Штрихи, из которых состоят и те буквы, что вы видите перед собой, и, говоря шире, любые штриховые изображения, слегка напоминают “контуры”, которые встречаются в реальном мире там, где заканчивается одна поверхность и начинается другая (скажем, угол между двумя стенами или край вашего стола). Они напоминают их тем, что тоже являются тонкими. Однако в случае с реальными контурами никакой линии на самом деле обычно нет (хотя она может и быть), а есть лишь внезапное изменение цвета или текстуры материала. Следовательно, наша зрительная система, наверное, предпочла бы видеть настоящие контуры вместо штрихов. Однако штрихи она тоже достаточно легко способна различать, а вот руке чертить их несоизмеримо легче. Ведь для того, чтобы рисовать истинные контуры, а не штрихи, потребовалось бы изображать с одной стороны от предполагаемого контура одни цвет и текстуру, а с другой — другие. Я попытался нарисовать ручкой простой вертикальный контур, делая несколько более светлую штриховку справа и более темную — слева, но после дюжины попыток сдался. И решил даже не пытаться начертить таким образом букву S! Это просто слишком трудно — вот почему мы, когда хотим реалистично нарисовать что-либо, обычно вначале проводим линии вместо контуров и уж затем добавляем цвет и текстуру. Видимо, по этой же причине и в письменности, как правило, используются штрихи. Тот факт, что мы пишем штрихами, а не подлинными контурами, идет на пользу руке, а вот форма изображаемых нами символов благоприятствует глазу.

Укрощение дикого глаза

Вы, несомненно, удивились бы, если бы увидели носорога со всадником на спине. Вообще-то всадник показался бы вам нелепым почти на любом крупном животном, будь то жираф, бизон, гну, медведь, лев или горилла. С другой стороны, верхом на лошади всадник смотрится вполне естественно. Если вы не выросли на ферме и не наблюдали изо дня в день лошадей на лугах, то, вероятнее всего, вы видели их в книгах, по телевизору и в кино, где они, как правило, несли на себе седока. Если исходить из вашего городского опыта, лошадь без всадника может показаться чем-то противоестественным! Инопланетяне, которым довелось бы наблюдать взаимоотношения человека и лошади в те времена, когда лошадь была основным средством передвижения, могли бы ошибочно заключить, что это животное было умышленно создано, чтобы возить на спине людей. Но, разумеется, лошади не рождаются взнузданными и оседланными, и эволюция формировала их не затем, чтобы на них ездили. Они эволюционировали десятки миллионов лет в саваннах и прериях, задолго до того, как некоему примату взбрело в голову вскарабкаться на одну из них. Так отчего же тогда лошади оказались так хорошо приспособлены к своей роли “автомобиля” в мире людей?

Лошади не были просто так “выхвачены” из природы и “встроены” в жизнь человеческого общества такими, как они есть. Чтобы “пересадка” прошла успешно, вокруг них должна была сформироваться “культурная обертка”. Лошадей нужно было спаривать, растить, кормить, давать им кров, объезжать и чистить. Людям пришлось изобрести бессчетное количество инструментов, необходимых для выполнения новых задач по “прилаживанию” лошади к жизни среди людей, так что возникла целая индустрия. Люди разрабатывали различные способы верховой езды и обучались им — каждый способ имел свои преимущества в управлении могучим животным. Даже облик наших жилищ и поселений должен был преобразиться: лохани с водой перед любым салуном, конюшни в городах, улицы достаточной ширины для проезда экипажей, и все в таком духе. То, что лошади кажутся приспособленными для всадников, — иллюзия, возникшая вследствие культурной адаптации человеческого общества к лошадям.

Как лошадь возникла не для кареты, так и глаза — не для газеты. Ваши глаза, читающие сейчас эту книгу, — дикие глаза, те же самые глаза и та же самая зрительная система, какие имелись и у ваших не знавших письменности предков. Однако хотя ваша зрительная система родилась без “уздечки”, теперь она “оседлана” чтением. Наше умение читать представляет собой не большую загадку, чем объезженная лошадь. Но как древней зрительной системе удалось приспособиться к жизни в современном, интенсивно читающем обществе?

Глаза могут показаться естественным средством для считывания информации. В самом деле, зрение, вероятно, подходит для этой цели лучше осязания или вкуса, точно так же, как лошади годятся для верховой езды больше, чем носороги. Но лошадь не способна вписаться в человеческую культуру, пока сама культура не изменится, пока она не приспособится к лошадям. И наша зрительная система не смогла бы быть “укрощена” и приспособлена для чтения, если бы культура не сформировала такую письменность, которая соответствует требованиям зрительной системы. Культура приложила все усилия для создания иллюзии, будто эволюция сделала нас умеющими читать, хотя в действительности это не так.

Руками младенцев

Вы, возможно, думаете, что девочка в возрасте двух с половиной лет мало чего может сказать. В самом деле, если бы меня ударило чем-нибудь по голове так, чтобы мой интеллект вернулся к уровню двухлетнего ребенка, вряд ли это сделало бы меня блистательным рассказчиком. Если бы я и смог поведать какую-нибудь историю, то разве что в сильно упрощенном виде. Но вот у меня появилась дочь, производящая настоящий словесный ураган. Она мало говорит о тех немногочисленных вещах, которые успели с ней произойти, предпочитая болтать о том, чего никогда не случалось и не случится: о принцессах, драконах, губке Бобе, стегозаврах. Сейчас ей уже пять, а этот поток все не прекращается. Она говорит со мной даже сейчас, когда я пишу эти строки!

Только что я дал ей лист бумаги и цветные карандаши. Несмотря на то, что она едва начала осваивать письмо (“кошка”, “сабака”, “смия”, то есть “змея”, “цвиток”), ей довольно давно удается излагать мысли и слова на бумаге — при помощи рисования. Изобретая собственную письменность в виде картинок, дети тем самым дают нам возможность лучше понять, каким путем шло развитие письменной речи. Из исследований Роды Келлог, проведенных в середине XX века, известно, что дети всего мира рисуют практически одни и те же очертания и следуют одной и той же схеме развития. Поскольку дети почти наверняка не формировались эволюцией, чтобы рисовать, это сходство является в некотором смысле параллельными открытиями, касающимися того, как можно эффективнее общаться на бумаге — как писать. Сэр Герберт Э. Рид, профессор литературы и гуманитарных наук, чей пик деятельности пришелся на первую половину XX века, познакомившись на склоне своих лет с работой Келлог, написал:

Многими исследователями, но лучше всего миссис Келлог, было показано, что детские способы самовыражения, начиная с того момента, как они могут быть зафиксированы при помощи карандаша, претерпевают видоизменения от некоей исходной мазни в сторону осмысленных символов. После нескольких лет развития эти основные формы постепенно превращаются в осознанное отображение воспринимаемых объектов: замещающий понятие значок становится зрительным образом... Согласно этой гипотезе, каждый ребенок, открывая для себя способ символического изображения предметов, следует одному и тому же плану графической эволюции... Я хочу обратить ваше внимание на то, что этот принцип универсален и обнаруживается не только в детских каракулях, но всюду, где изображаемые значки должны были символизировать что-либо, начиная с неолита[9].

Однако не являются ли детские рисунки всего лишь рисунками? Безусловно, иногда дети просто пытаются изобразить то, что видят. Это “лишь” рисунки. Но зачастую цель их рисования состоит в том, чтобы сообщить что-либо — рассказать историю. Если дочь приносит мне очередную картинку, то обычно не затем, чтобы похвастаться реализмом изображения (также она ни слова не говорит по поводу композиции и перспективы). Конечно, иногда она просит меня сосчитать, сколько получилось ножек у паучка, но обычно я получаю историю. Длинную историю. Приведу для примера один из таких рассказов, лежащий в основе рис. 1, “в кратком изложении для начинающих”. Дело происходит в доме, у которого есть руки и глаза. У окон есть лица. Это волшебный дом. Там есть девочка, она держит блюдо пирожных со взбитыми сливками. Двое людей за столом играют в игрушки, но помидор лопнул и забрызгал всю игрушку, с которой они играли. В доме есть бабочки... Данный рисунок сделан с намерением рассказать историю, а это уже чертовски похоже на письменность.


Рис. 1.

Рисунок моей пятилетней дочери.

Но если бы моя дочь излагала мысли в письменном виде, она должна была бы использовать символы. Возможно ли, чтобы маленькие дети, прежде чем освоить общепринятое письмо, уже испещряли бумагу символами, как это полагают Рода Келлог и Герберт Рид? Думаю, что да. Обратите внимание: большинство детских рисунков обладает очень слабым сходством с изображаемыми объектами. Взгляните практически на любой из предметов с картинки, представленной на рис. 1. Стремление к реализму? Едва ли. Подобную же символику мы встречаем в мультфильмах, нарисованных взрослыми, которые смогли бы изобразить предметы реалистично, если бы захотели. Эти мультипликационные символы, вроде тех, что показаны на рис. 2 в первом ряду, смехотворно беспомощны в передаче облика объектов. Такие зрительные обозначения можно встретить в любой культуре. И хотя вам, вероятно, не составит труда понять, какие звери изображены на картинке, ваша собака в жизни не догадается, что бы могли означать эти каракули (или рисунки моей дочери). Символы приобретают значение не столько благодаря внешнему сходству с предметами, сколько в силу традиции. Мы так привыкли к этим традиционным знакам, что испытываем иллюзию, будто они в самом деле похожи на обозначаемых животных. Но в других культурах сложились свои собственные, несколько иные, традиции обозначения животных. Например, я с трудом могу различать зверей во многих современных японских детских мультиках (несколько примеров — во втором ряду рис. 2аа). То же самое справедливо и в отношении звуков. Мы в Соединенных Штатах используем для имитации лягушечьего “кваква” слово ribbit. И когда ты вырос, думая, будто лягушки издают именно этот звук, очень трудно думать, что они могут кричать иначе. На самом деле представители различных культур обозначают кваканье лягушек различными звуками, и каждый человек изначально уверен, что его вариант и есть самый похожий на правду. Алжирцы скажут “гар-гар”, китайцы — “гуо-гуо”, англичане — “кроук”, французы — “коа-коа”, корейцы — “ге-гул-ге-гул”, аргентинцы — “берп”, турки — “врак-врак”, и так далее. Звук ribbit — это символ крика лягушки, а не попытка действительно его сымитировать — точно так же, как детские рисунки являются в большей степени символикой, нежели обладают реальным сходством с изображаемыми объектами.

Итак, детские рисунки представляют собой попытки рассказывать истории при помощи символов. Мне это определенно кажется похожим на письменность пускай зачаточную. Ну, раз уж эти карапузы достаточно сообразительны для того, чтобы спонтанно изобретать собственную письменность, то мы, возможно, не уроним своего достоинства, если поинтересуемся, какого рода символами они пользуются. Ответ настолько очевиден, что его трудно обнаружить: в детской письменности предметы обозначаются символами, напоминающими предметы. Может быть, рисунки детей не очень похожи на те объекты, за которые выдаются, но, тем не менее, они похожи на предметы — не на фракталы, не на следы подошв, не на письмена и не на текстуры. То же самое касается и мультфильмов, рисуемых взрослыми, как это можно видеть на рис. 2а. Точно такое же, “слишком очевидное, чтобы быть заметным”, явление мы наблюдаем и в случае с криками животных. Несмотря на то, что для обозначения лягушечьего кваканья используются самые разные звуки, все они напоминают крики животных. Все эти различные “ква-ква” — звуки, которые могло бы издавать какое-то животное. И что же это может сказать нам о письменности?

Слово и объект

Является ли рисование похожих на предметы символов исключительно забавой для детишек? Явно нет, ведь такие символы можно встретить не только в детских рисунках и мультиках, но и среди любых визуальных знаков, свойственных человеческой культуре. Большинство наглядных обозначений на протяжении истории человечества были похожи на предметы, где бы они ни использовались: на керамических изделиях, в татуировках, религии, политике, фольклоре, медицине, музыке, архитектуре, в логотипах или дорожных указателях (небольшая подборка — на рис. 2б). А иконки на “рабочем столе” компьютера не только внешне напоминают предметы, но даже могут быть перемещаемы с места на место, подобно объектам реального мира. (Кстати, именно поэтому "рабочий стол” — очень полезная иллюзия, отражающая то, что происходит внутри компьютера.) Многие разновидности письменности как таковой исторически возникли из объектов, обозначавших слова, будь то египетские иероглифы, шумерская клинопись, китайское или мезоамериканское письмо. Современные китайцы по-прежнему пишут таким образом, а китайским языком пользуется почти половина человечества. Во всех этих системах письменности мы видим несложные рисунки, которые используются в качестве символов и служат для обозначения объектов, а также имен прилагательных, наречий, глаголов и так далее (несколько примеров приведено на рис. 2в). Знаки, похожие на предметы и обозначающие предметы, — это игра отнюдь не только для детей.

Есть ли нечто удобное в том, чтобы на письме представлять слова в виде нарисованных объектов? Подозреваю, что есть и что причина этого та же, по которой символы, обозначающие крики животных, напоминают крики животных: вероятно, у нас имеются врожденные “электронные схемы”, специфически и эффективно реагирующие на звуки животных, и потому нашему мозгу будет проще обработать слово, обозначающее крик животного, если и само это слово имеет несколько “животное” звучание. Аналогично, мы обладаем зрительной системой, которая сформировалась, чтобы распознавать предметы и эффективно реагировать на информацию. Если значение слова соответствует объекту, пусть абстрактному, то визуальный символ, который сам по себе объектоподобен, нашей зрительной системе будет проще обработать (и произвести нужную реакцию на него). На рис. 3б показан вымышленный пример письменности, использующей обозначения, похожие на предметы, в качестве слов (а одиночные штрихи — в качестве служебных слов вроде артиклей и предлогов).


Рис. 2.

а) Упрощенные изображения животных. Едва ли не любой представитель западной культуры поймет, кто есть кто в первом ряду. Второй ряд представлен примерами того, как изображаются те же самые животные в японских мультфильмах. Сходство с реальным объектом если и есть, то минимальное. б) Небольшая выборка из многообразия форм, встречающихся у нелингвистических зрительных символов человеческой культуры. Поищите в Сети “пиктограммы" или "символы”, и вы найдете еще десятки тысяч. Обратите внимание на примерное сходство с предметами окружающего нас мира. в) Примеры логографических знаков — то есть таких символов, каждый из которых соответствует одному произносимому слову. Как и в случаях (а) и (б), эти символы обладают сходством с реальными предметами.

Чтобы понять, почему этот метод хорош, давайте рассмотрим две альтернативы. Во-первых, мы могли бы счесть, что рисование объектов — дело слишком трудоемкое, и потому обозначать каждое слово одним-единственным штрихом. В таком случае предложение The rain in Spain stays mainly in the plain[10] в письменном виде выглядело бы примерно как на рис. 3. Похожая стратегия используется в стенографии, где некоторые слова обозначаются всего одним штрихом. Конечно, стенография — прекрасное решение для тех, чьи начальники тараторят без остановки, однако расшифровывать стенограммы, как известно, дело непростое. Дети тоже, судя по всему, не находят эту идею удачной: среди каракулей моей дочери на рис. 1 нет ни одной одинокой линии. Одна из причин, по которым эта идея нехороша, состоит в том, что различимых типов кривых линий меньше, чем слов, употребляемых нами в речи. Придумать хотя бы сотню легко узнаваемых загогулин уже мудрено, а для по-настоящему эффективной письменности их понадобились бы десятки тысяч.

Против использования одиночных штрихов есть и другой аргумент, связанный с тем, как работает наш мозг. Та его часть, которая занимается распознаванием зрительных образов, устроена по иерархическому принципу. Нижние ступени этой иерархии — те, где происходит первичная обработка данных, — имеют дело с самыми простыми элементами, такими как контуры. Ступени повыше занимаются простыми комбинациями контуров, и, наконец, высшие центры обеспечивают распознавание и восприятие целостных объектов. Недостаток использования отдельных загогулин для соответствия произносимым словам, как на рис. 3аа, заключается в том, что зрительная система завершает их обработку на слишком низких уровнях иерархии. Она не приучена интерпретировать разрозненные линии как нечто, похожее на слова (то есть на объекты). Обычно мы вообще не воспринимаем отдельные штрихи — или, по крайней мере, воспринимаем их иначе, чем видим предметы. Например, глядя на рис. 4, мы видим куб на фоне пирамиды. Вот что вы замечаете и оцениваете. Вы не видите дюжину с лишним линий таким же образом. Точно так же вы не видите множество углов и пересечений, которые образованы этими линиями. Вы не говорите: “Эй, взгляни-ка на те линии и углы — во-о-он там”. В ходе эволюции наш головной мозг учился воспринимать предметы, а не их части, потому что предметы — это то, что сохраняет свою целостность с течением времени и без чего невозможно анализировать мир. Для нашего мозга естественно выискивать предметы и стремиться интерпретировать внешние стимулы как предметы. А значит, изображение слова одним-единственным штрихом (или одним их пересечением) не принесет нашему мозгу никакой радости. Вместо того чтобы видеть предложение, написанное словами-загогулинами, мозг будет безуспешно стараться увидеть предметы в хаосе линий. И если у него это получится, он станет воспринимать некое скопление штрихов как объект. Но в таком случае объектом ему будет казаться целая фраза или даже все предложение, а это вряд ли облегчит понимание написанного. Таким образом, использовать обособленные закорючки в качестве слов — плохая мысль по той причине, что наш мозг не предрасположен видеть в отдельных линиях какой-либо смысл. Вот почему слова, которые мы произносим, чаще всего записываются при помощи изображений, примерно сопоставимых по сложности с видимыми объектами.


Рис. 3.

Три различных стратегии письма, использованные для того, чтобы записать известную скороговорку о дожде и Испании. а) Можно обозначать каждое слово одной линией: получается кратко, но слова в таком тексте не похожи на предметы реального мира. б) Или, напротив, для значимых слов можно использовать символы, напоминающие предметы, а для служебных слов вроде артиклей и предлогов по-прежнему использовать линии. Такая стратегия была избрана многими культурами, поскольку она наилучшим образом эксплуатирует способность нашего зрения к распознаванию предметов, используя ее для чтения. в) Наконец, можно обозначать произносимые слова рисунками более сложными, чем объекты окружающего нас мира. Это нецелесообразно, поскольку входящие в состав таких “слов” предметы, которые идентифицирует наша зрительная система (например, значок в форме щита в слове “дождь"), сами не будут нести смысла.

А если наоборот: зрительно обозначать произносимые слова при помощи более развернутых зарисовок или сценок, то есть не одним объектом, а несколькими? На рис. 3в показано, как могла бы выглядеть фраза о дожде в Испании в виде “сценограммы”. Любо-дорого поглядеть, не так ли? В некоторых инструкциях по сборке мебели можно встретить иллюстрации, использующие подобную стратегию. И здесь мы сталкиваемся с проблемами прямо противоположного характера. Во-первых, каждая “сценограмма” выглядит скорее как предложение, нежели как слово. Например: “Возьмите гвоздь, который выглядит вот так, и забейте его в деревянную раму, которая выглядит вот так”. Во-вторых, использование напоминающих предметы символов в составе более сложных символов само по себе рождает трудности, поскольку оно провоцирует мозг на то, чтобы воспринимать эти простые символы как самостоятельные объекты с собственными значениями. Однако в данном случае они всего лишь строительные блоки, части написанного слова, и сами по себе совершенно ничего не значат.


Рис. 4.

Глядя на эту картинку, вы видите куб, частично загораживающий пирамиду, а вовсе не четырнадцать линий и двенадцать соединений. Культурная эволюция письменности была призвана воспользоваться тем умением нашей зрительной системы, которое было отточено сотнями миллионов лет биологической эволюции, — умением распознавать предметы. Письменность эволюционировала так, чтобы слова были похожи на объекты реального мира.

Наша зрительная система обладает врожденными механизмами, которые склонны воспринимать зрительные стимулы, напоминающие предметы, как предметы. А поскольку слова являются минимальными смысловыми единицами речи и зачастую их значения относятся как раз к уровню предметов (это либо сами предметы, либо их свойства, либо их действия), то вполне естественно, что для их отображения мы используем такие визуальные стимулы, которые зрительная система приспособлена не просто воспринимать, но воспринимать именно как предметы. Изображая произносимые слова как отдельные объекты, а не как более мелкие видимые структуры вроде штрихов и их пересечений (и не как укрупненные, вроде составных картин), мы наиболее эффективно используем возможности своей зрительной системы, даже если просим ее делать то, для чего она не была предназначена эволюцией (рис. 5).

Итак, символы, похожие на предметы, — это хороший выбор для обозначения слов, но являются ли такие символы результатом эволюции культуры и следствием отбора, или же они похожи на предметы лишь потому, что самые первые символы, в силу исторических причин, были такими? Первые символы были пиктограммами, похожими на реальные предметы гораздо больше, нежели значки на рис. 2б и 2в. Возможно, мы пользуемся предметоподобными символами потому, что они достались нам по наследству, а не потому, что они формировались для удобства глаз? Слабость этого аргумента связана с тем, что письменность быстро меняется, особенно после расхождения культур. И если бы отсутствовало давление со стороны культурного отбора, которое поддерживало сходство символов с предметами, то форма символов видоизменялась бы с течением веков случайным образом и символы все менее выглядели бы похожими на предметы. Но история письменности говорит нам, что этого не происходит. Культурный отбор позаботился о том, чтобы используемые нами символы сохранили свою предметоподобную сущность, поскольку именно она делает нас хорошими читателями. Тем не менее любопытно, что самые первые письменные знаки уже были на правильном пути, еще до того, как культурная эволюция могла успеть что-то подкорректировать. Впрочем, если учесть, что и маленькие дети в состоянии до этого додуматься, то, возможно, не так уж удивительно, что первые писцы сумели оценить, насколько удобно обозначать слова значками, похожими на предметы.

Трудности звукописи

В качестве символов для обозначения слов наш головной мозг предпочитает видеть объекты, и все дети (а также значительная часть остальных людей) согласны с этим. Такое письмо называется логографическим. Это значит, что символы в нем используются для обозначения слов, а не звуков. Оно не сообщает читателю никакой информации о том, как произносить написанное. На самом деле это огромное преимущество, которое позволяет людям, говорящим на разных языках, пользоваться одной и той же системой письменности и общаться с ее помощью. Иными словами, в связи с тем, что в логографическом письме обозначаются не звуки, а понятия, оно может служить универсальной системой, способной привести множество разговорных языков к гармонии и дружбе. Например, человек, который знает японский, может ничего не понять из разговора китайцев, но в китайском тексте поймет не так уж мало, поскольку японцы пользуются китайскими иероглифами.

Братство и дружба — это, конечно, прекрасно, но есть кой-че, чаво низзя пярядать на письме, ежли обозначать слова объектами... в том числе, невозможно записать манеру речи человека так, как я это только что сделал. Вы можете уметь читать по-китайски, но при этом, оказавшись в Китае, будете совершенно не готовы к тому, чтобы поговорить с кем-нибудь, потому что понимать логографические символы — это еще не значит знать, как произносятся слова. Письменность, которую вы сейчас читаете, устроена совершенно иначе. Вместо значков, обозначающих объекты, в ее основе лежат буквы, информирующие вас о том, как произносятся слова, относящиеся к объектам. То, что вы читаете — это “звукопись”. Она позволяет нам перенести на бумагу акцент Тома Сойера, а тот, кто не говорит на нашем языке, может научиться этому по книге, не выходя из дома. Возможно, у такого человека будет чудовищный акцент, но для начала и это уже неплохо. Второе важное преимущество звукописи состоит в том, что она позволяет нам обойтись значительно меньшим количеством символов. Вместо того чтобы использовать по одному напоминающему предмет символу на каждое из десятков тысяч общеупотребительных слов, нам понадобится всего по одному обозначению для каждого из нескольких десятков встречающихся в речи звуков, или фонем, из которых эти слова состоят. В этом случае количество письменных знаков, которые необходимо запомнить, уменьшается тысячекратно.

Я понятия не имею, действительно ли достоинства “звукописи” (взаимосвязь с фонетикой, простота) перевешивают преимущества логографического письма (прямое и однозначное соответствие объекта и символа, возможность общения между людьми, говорящими на разных языках), но, так или иначе, на протяжении истории были созданы сотни основанных на звукописи систем, многие из которых используются и поныне примерно половиной населения земного шара. И когда какая-либо культура принимала решение пойти по этой дороге, а не хранить верность логографии, возникала дилемма. Как уже говорилось, самый лучший способ “приручить” естественную способность нашей зрительной системы распознавать предметы — это сделать так, чтобы слова, которые мы произносим, выглядели на бумаге похожими на предметы. Однако при “звукописи” символы соответствуют звукам речи, а письменные слова почти всегда состоят из многих таких значков. Как слова смогут выглядеть на письме так же, как предметы, если они больше не связаны ни с какими предметоподобными символами? Если символы служат для обозначения не объектов, а звуков, внешний вид слова зависит от составляющих его букв. То есть является результатом того, как слово звучит, а вовсе не стараний сделать его похожим на некий предмет. Если бы слово звучало по-другому, то и записывалось бы иначе. Ну а раз слова не имеют собственных зрительных обозначений, а их написание обусловлено тем, как они произносятся, складывается впечатление, будто нечего и пытаться сделать так, чтобы “звукописные” слова выглядели как предметы.


Рис. 5.

Отдел зрительной коры человека, отвечающий за распознавание предметов, организован по иерархическому принципу: нижние уровни служат для распознавания простых элементов, например краев и линий; средние уровни берут на себя несложные сочетания контуров наподобие соединений, а высшие выстраивают целостное изображение объектов. Для простоты я показал здесь всего три уровня, а в действительности их примерно дюжина. На каждом рисунке пунктиром обведен тот уровень подробности, которым занимается та или иная часть мозга. На что бы мы ни смотрели: на предметы окружающего нас мира, на условные очертания персонажей мультфильмов, на неязыковые символы или на знаки логографического письма (например, китайского) — все эти объекты похожи друг на друга. А точнее, на реальные предметы, ради распознавания которых наша зрительная система и возникла в ходе эволюции.

Тем не менее, есть выход. И хотя один человек мог до него не додуматься, культурной эволюции удалось его отыскать: если на письме слова должны составляться из многих символов, то чтобы слова были похожими на предметы, символы должны выглядеть как части предметов. И, как мы увидим, культура сделала именно это. Она разрешила “звукописную дилемму”, создав такие знаки, которые напоминают элементы объектов, встречающихся в природе. Тогда написанные слова будут, как правило, похожи на предметы, а наша зрительная система приладится к противоестественному процессу чтения.

На перекрестке пересечений

Чтобы могла существовать хоть какая-нибудь надежда на то, что слова, составленные из букв, будут выглядеть как предметы, сами буквы должны выглядеть как части предметов. Прежде всего для этого они должны быть проще предметов, то есть состоять из меньшего, чем предметы, числа штрихов. Но насколько малы должны быть буквы? Это зависит от того, сколько отчетливо различимых звуков речи, или фонем, в слове. В английском языке, как и во многих других, среднее число фонем на одно произнесенное слово составляет четыре или пять. Есть немало слов, состоящих из большего количества фонем, но мы редко ими пользуемся, и поэтому они не слишком влияют на среднее значение. В “звукописных” системах письменности фонемы обычно (но не всегда, как, например, в случае английской фонемы [th]) соответствуют буквам. Следовательно, если мы хотим, чтобы на письме слова были похожи на предметы, нам не нужно рисовать каждую букву всего одним штрихом, потому что в этом случае обычное слово будет состоять всего из 4-5 кривых линий, выстроенных на странице, а в системах письма, где буквы соответствуют не отдельным фонемам, а их сочетаниям, таких загогулин будет и того меньше. Получившиеся слова будут отличаться от естественных объектов сразу по двум признакам. Во-первых, число линий будет меньшим, чем у типичного предмета. Не так уж много предметов можно нарисовать четырьмя — пятью штрихами: для простого кубика их и то требуется девять. Во-вторых, слово, написанное таким образом, будет обладать иной структурой, нежели ожидаешь от предмета. Контуры реальных предметов в реальном мире вовсе не изолированы друг от друга. Напротив, они взаимодействуют, то есть соприкасаются, причем весьма определенными способами. Взгляните еще раз на куб и пирамиду на рис. 4 и обратите внимание на те места, где линии соединяются друг с другом. Итак, если изображать каждую букву при помощи одного штриха, слова не будут похожи на предметы из-за излишней простоты структуры.

Решение будто бы напрашивается само собой: надо добавить буквам “сложности”, используя в них больше одного штриха, но меньше, чем требуется для целого предмета. Объектам и их контурам присущи фундаментальные структурные единицы, которые, как давно известно инженерам и биологам, изучающим зрение, являются ключевыми для распознавания предметов на изображениях. Одни из этих структур представляют собой “пересечения” — те места, где линии встречаются в одной точке, — например, структуры на рис. 4, напоминающие L, Т или Y. Другие — простые комбинации подобных пересечений. Используя данные конфигурации линий в качестве букв, мы смогли бы во многом преодолеть обе проблемы, возникающие при создании букв из одной черты. Во-первых, если каждая буква будет чаще всего состоять из нескольких штрихов, тогда типичное четырех- или пятибуквенное слово будет образовано уже примерно дюжиной линий — вполне достаточно, чтобы набросать простеньких мультяшных зверей, показанных на рис. 2а. Во-вторых, в этом случае в составе слов письменной речи будут встречаться те же структурные элементы, которые мы привыкли видеть на изображениях предметов. Когда буквы образованы не черточками, а комбинациями черточек, слова становятся более похожими на предметы — более, но не полностью, потому что пересечения линий могут быть упорядочены на странице с текстом иначе, чем в природе. Их сочетания могут быть противоестественными, и два пересечения могут оказаться настолько близко друг от друга, как не могли бы в окружающем мире. Тем не менее данное решение — лучшее, на что мы можем рассчитывать для систем письменности, основанных на “звукописи”.

И что же: действительно ли такие системы письменности основаны на данном способе разрешения дилеммы? Действительно ли буквы состоят из нескольких штрихов? В общем, да — на это мы с Синсукэ Симодзе впервые указали в статье, опубликованной в 2005 году в “Трудах Королевского общества”. Я сосчитал среднее количество штрихов, приходящихся на одну графему, в 93 фонетических системах письма (перечислены на рис. 6), и выяснил, что средний результат примерно равен трем, вне зависимости от того, сколько знаков используется в данной системе: пятнадцать или сто пятьдесят. В системах письменности с большим числом знаков увеличивается не количество штрихов на знак, а количество разновидностей штрихов, из которых построены знаки. Количество же штрихов на знак остается близким к трем.





Рис. 6.

Таблица, включающая 93 вида фонетического письма, для которых я рассчитал среднее число штрихов на знак. Таблица содержит примеры знаков, среднее количество штрихов в знаке и общее число используемых в данной системе знаков. Чтобы увидеть больше примеров, посетите симпатичный сайт Саймона Эйджера www.omniglot.com.

Таким образом, как и ожидалось, буквы действительно в некоторой степени походят на составные части видимых объектов — по крайней мере, своей сложностью (то есть числом образующих их штрихов). Поэтому слова, написанные буквами, выглядят более похожими на предметы, и это делает чтение легче. Однако существует способ сделать слова еще более похожими на предметы: что если буквы будут не только иметь подходящую сложность, соответствующую составным элементам окружающих нас предметов, но и образовываться теми же формами, какие встречаются в природе? Как мы увидим, в ней обычно встречаются лишь определенные конфигурации очертаний. Выяснив, что это за конфигурации, мы сможем поставить вопрос: такие или нет конфигурации встречаются в буквах? Иначе говоря, мы сможем узнать, в самом ли деле буквы — и образуемые ими слова — подражают природе.

Естественные “подпредметы”

Буквы L и V выглядят по-разному, но их “базовая конфигурация” одинакова: каждая состоит из двух штрихов, соединенных концами. Можно сколько угодно вертеть эти буквы, растягивать их и сгибать, но все равно из них не получить букву Т, а также X, Y, K, ?, F или ? (рис. 7а). Все эти комбинации штрихов, будучи лишь некоторыми из многих возможных конфигураций, отличны друг от друга. Вот что я имею в виду, когда говорю о форме буквы (на самом деле речь в некотором роде о топологической форме), и именно этим понятием формы мы должны пользоваться в поисках сходства между буквами и встречающимися в природе фигурами. В особенности нас будут интересовать конфигурации, содержащие не более трех штрихов и двух пересечений — те, что представлены на рис. 7б, своего рода периодической таблице геометрических форм, называемых мною “подпредметами”, то есть элементами, из которых складываются видимые нами объекты. Мы хотим знать, какие из этих конфигураций есть в природе. Но прежде чем мы посмотрим, какие именно сочетания линий попадаются в природе, позвольте представить вас некоторым из этих форм и дать некую качественную оценку их распространенности.

Начнем с одной из простейших разновидностей “подпредметов” — пересечений по типу буквы L. Естественной “средой обитания” L-пересечений являются углы. Точнее, углы видимых нами объектов, как на рис. 8а (слева), где объект повернут к нам одной из граней, образующих данный угол. Поскольку углы в мире встречаются повсюду, форма L должна быть широко распространенной, и можно ожидать, что, обратившись к буквам, мы найдем в них множество соединений L-типа. Следующие в очереди — пересечения по типу буквы Г, которые возникают там, где конец одного контура упирается в бок другому. Обычно Т-пересечения связаны с частичным перекрыванием объектов, то есть когда один предмет расположен позади другого, как показано на рис. 8б (слева). Подобно L-пересечениям, T-пересечения очень широко распространены, поскольку, как правило, мы окружены множеством непрозрачных предметов: одни расположены ближе, другие дальше. Следовательно, можно ожидать, что в “звукописных” системах письменности эти элементы встретятся нам в изобилии.

Третья, последняя конфигурация, которую можно получить из двух линий — буква X, которая возникает там, где контуры перекрещиваются. По сравнению с L- и Т-пересечениями, Х-пересечения отыскать в природе не так-то легко. Оглянитесь вокруг: спорим, в глаза они не бросаются? Думать, что два скрещенных карандаша или две палочки дают X-пересечение — распространенная ошибка. Если они находятся достаточно далеко от вас, так что каждая палочка выглядит как одиночный контур, то тогда и в самом деле получится соединение Х-типа. Но если контуры с обеих сторон каждой палочки зрительно различимы, то две перекрещенные палочки — это пример частичного перекрывания объектов, в результате которого получается четыре T-пересечения (и ни одного Х-пересечения). Соединения по типу X все-таки можно обнаружить в случае неполной прозрачности предметов — например, если тонированное стекло расположено перед каким-то другим объектом, как на рис. 8в (слева). Стоит ли говорить, что тонированные стекла нашим далеким предкам не слишком часто попадались на глаза? Единственная возможность встретить X-пересечения представляется там, где предметы сложены штабелями, как кирпичи на рис. 8В (справа). Здесь контуры, образующие X, — на самом деле щели между предметами: края двух объектов прилегают друг к другу настолько плотно, что пространство между ними выглядит как одна линия. Но и такие ситуации редки по сравнению с L- и T-пересечениями. При этом конфигурации L и T тоже могут быть образованы щелями, как показывают изображения справа на рис. 8а и 8б. Итак, X-пересечения в природе редки и, следовательно, в письменности они должны встречаться нечасто. По крайней мере в английском языке так и есть: буква X используется нами столь нечасто, что мы можем мгновенно вспомнить лишь два наиболее употребляемых слова, которые с нее начинаются: X-ray (рентген) и xylophone (ксилофон).


Рис. 7.

а) Примеры различных геометрических форм, соответствующих L-, T- и Х-конфигурациям. Тип конфигурации остается неизменным, даже если перевернуть фигуру, изменить угол пересечения линий, а также исказить их длину и форму (до тех пор, пока они остаются плавными). б) “Периодическая таблица”: 19 возможных конфигураций, которые могут быть получены с использованием двух или трех линий и одного или двух соединений (точек пересечения).

Рис. 9 охватывает очередную порцию типов конфигураций, на сей раз образованных тремя линиями, пересекающимися в одной точке. Сюда относятся Y, К, ?, “человечек” и “звездочка”. Наиболее распространенными в этой группе являются Y-пересечения, которые возникают на углах предметов, там, где видны все три образующие угол поверхности. Как можно увидеть на рис. 9, последующие конфигурации требуют все большего и большего числа случайных совпадений во взаимном расположении предметов. А это значит, что каждая последующая фигура будет встречаться реже предыдущей.

Теперь мы имеем примерное представление о том, где в природе могут встречаться конфигурации из первых двух рядов периодической таблицы форм на рис. 7б и насколько широко они распространены. В третьем ряду на рис. 7б представлены конфигурации с двумя точками пересечения. Каждая из них образована двумя более простыми конфигурациями из первого ряда, то есть L, T и X. Имеет смысл подробнее остановиться на четырех комбинациях, а именно на №№12-15. Каждая из этих форм состоит из двух T-пересечений. Как вы помните (рис. 8б), самая обычная причина возникновения T-пересечений — частичное перекрывание объектов, а значит, логично предположить, что любая из четырех данных конфигураций может быть обнаружена в тех случаях, когда одни предметы загораживают собой другие. На рис. 10 приведены простые примеры частичного перегораживания, которое действительно приводит к появлению всех этих конфигураций... за исключением формы №14 — той, где две черточки выглядывают по разные стороны от центральной линии. В отличие от трех своих ближайших родственниц, данная конфигурация не может возникнуть в результате частичного перекрывания объектов. Вы и сами легко в этом убедитесь, если представите себе, что один из боковых штрихов — это краешек предмета, частично перегороженного вертикальной линией. А раз так, то по другую сторону от вертикальной линии должен быть объект, который как раз и является загораживающим. А это делает невозможным наличие второго отрезка, выглядывающего с обратной стороны и появляющегося вследствие частичного перегораживания: чтобы возникла подобная конфигурация, этот второй отрезок должен находиться на поверхности перегораживающего предмета. Тем не менее, существуют сценарии, при которых появление конфигурации №14 возможно — например, в груде кирпичей, изображенной на рис. 10. Однако кирпичи можно сложить и так, чтобы получились три другие комбинации двух Г. А это означает, что форма №14 встречается в мире редко по сравнению с тремя другими конфигурациями. Следовательно, можно предполагать, что и в письменной речи она будет встречаться редко. (Забегая вперед, скажу, что так оно и есть.)


Рис. 8.

Различные типы встречающихся в природе типы соединений между видимыми объектами. а) Соединения L-типа обычно образуются углом одной видимой поверхности. Гораздо реже они получаются в виде щелей — например, в случае если куб поставить в угол. б) Соединения T-типа чаще всего возникают благодаря частичному перекрытию предметов, когда одна линия находится позади другой, но могут найтись и в виде щелей — например, если один кирпич положить на другой. в) Соединения Х-типа нельзя получить путем простой перестановки непрозрачных предметов. Тем не менее их можно наблюдать в тех случаях, когда какой-либо предмет виден сквозь тонированное стекло (см. на картинке). Также этот тип соединений встречается в виде щелей — скажем, если сложить кирпичи штабелями. Оба эти способа пространственного расположения предметов довольно редки, и потому Х-соединения встречаются в природе реже L- и T-соединений, что будет видно далее из рис. 11.


Рис. 9.

Пять разновидностей соединений, образуемых тремя линиями: Y, К, ?, "человечек" и "звездочка". Также изображено взаимное расположение предметов, требующееся для каждого из этих соединений, и указано, насколько часто оно встречается. Чем дальше мы двигаемся по рисунку сверху вниз, тем более крупное совпадение необходимо для того, чтобы предметы были расположены изображенным способом. (Справедливость этого наблюдения подтверждена на рис. и.)


Рис. 10.

Четыре возможные конфигурации, получаемые из двух соединений Т-типа. Основной источник T-соединений в природе частичное перекрывание одних предметов другими, однако третью сверху конфигурацию таким способом получить невозможно. Правда, ее можно обнаружить в форме щелей в сложенных штабелями кирпичах — впрочем, как и другие три. Следовательно, эта конфигурация должна встречаться реже по сравнению с другими, в чем вы сможете убедиться, взглянув на рис. 11.


Рис. 11.

Частота встречаемости 19 возможных конфигураций для грех типов естественных изображений (сцены из жизни диких племен, случайная подборка иллюстраций из журнала "Нэшнл джиографик” и выполненные при помощи компьютера виды бизнес-парков). Выражаю благодарность Чжан Цюну и Xao Е за их нелегкий труд в бытность студентами Калифорнийского технологического института, позволивший нам получить часть приведенных здесь данных.

До сих пор я выдвигал лишь интуитивные предположения насчет распространенности той или иной конфигурации. Они дают нам возможность лишь качественно оценить относительную частоту встречаемости форм, да и то не всех. А произвести количественную оценку того, насколько распространена каждая из 19 имеющихся конфигураций, мне помогли два студента Калифорнийского технологического института — Чжан Цюн и Хао Е. Они провели целое лето, даже больше, занимаясь измерением встречаемости конфигураций различного типа на картинках. Одни картинки изображали сцены из жизни диких племен, другие были взяты из журнала “Нэшнл джиографик”, третьи представляли собой компьютерные изображения бизнес-парков. На рис. и показана частота встречаемости различных конфигураций на картинках каждой из трех групп, и можно видеть, что графики получились практически одинаковыми. Ну и насколько же результаты этих количественных измерений совпадают с нашими интуитивными выводами? Мы предположили тогда, что пересечения L- и T-типов должны встречаться часто, а Х-пересечения — относительно редко, и именно это мы видим на рис. 11. Также мы решили, что в ряду “Y, К, ?, ‘человечек’ и ‘звездочка’" самыми распространенными будут Y-пересечения, а далее частота встречаемости будет неуклонно падать. Опять-таки, рис. 11 показывает нам, что так это и есть. Наконец, мы пришли к заключению, что форма №14 должна встречаться реже по сравнению с формами №№12, 13 и 15. И снова рис. 11 подтверждает наше предположение.

Данные, представленные на рис. и (которые впервые были опубликованы в 2006 году в журнале “Американ ней- чуралист” мной, Чжан Цюном, Хао Е и Синсукэ Симодзе), показывают, каков мир на уровне “подпредметов”. Вот “автограф”, оставленный природой. Сравним распространенность различных конфигураций в естественных условиях с частотой их встречаемости в фонетических системах письменности. В следующем разделе мы займемся как раз этим: выясним, состоят ли буквы из тех же самых форм и в тех же самых соотношениях, что и природа. Но прежде чем перейти к этому вопросу, нам, возможно, стоит проверить мое предположение, будто культура сделала визуальные знаки и логографические символы похожими на предметы. Хотя интуитивно нам кажется, что это так (рис. 2), теперь, зная, какие формы “подпредметов” распространены в окружающем мире, мы можем доподлинно выяснить, похожи ли эти значки на природные объекты, и проверить, из тех ли самых элементов они состоят. На рис. 12б показана частота встречаемости различных конфигураций в китайских иероглифах и в большой выборке нелингвистических знаков. Как вы можете видеть, природа оставила на них тот же “автограф”, который уже встречался нам на графике с рис. 11 (для удобства сравнения он воспроизведен еще раз на рис. 12а).

Наблюдение, что символы, служащие для обозначения как объектов, так и слов, стали вследствие эволюции культуры похожими на предметы, — это фундаментальное открытие, принципиальное для понимания того, почему логографическая письменность так широко используется. Однако вряд ли это сильно нас удивило: эти символы в самом деле выглядят как предметы. А как обстоит дело в системах “звукописи”, где, как мы предполагали, буквы должны иметь форму естественных “под- предметов”, а слова, подобно условным обозначениям и идеографическим знакам, быть похожими на предметы?

Буквы и природа

Есть нечто притягательное в поиске букв в природе. (“Эй, глянь-ка вон на то дерево вот за теми утками вон за тем деревом — ну точно К!”) Хьелль Б. Сандвед собрал целую коллекцию великолепных фотографий латинских букв в природе и даже обнаружил полный алфавит на крыльях бабочек. Кристина Кастелла и Брайан Дойл опубликовали множество изображений “природных букв”, а однажды я, после того как только что пообедал с ними, случайно встретил своего коллегу из Калифорнийского технологического института, который поведал мне, что и он уже давно занимается поиском букв в естественных очертаниях. Еще как-то раз со мной связалась одна художница из окрестностей Лос-Анджелеса, чтобы поделиться тем, что она уже тридцать с лишним лет размышляет о связи природы с буквами, которую она обнаружила, когда проводила целое лето в медитациях, разглядывая тростник на пруду. Она сказала, что ей доводилось “читать” даже очертания нейронов!

Находить буквы в природе забавно, однако тот факт, что мы в принципе можем развлекаться подобным образом — уже важное наблюдение. Представьте себе какие-нибудь менее популярные варианты этой игры “найди нечто в природе”: шрифт Брайля, клетчатый узор, контуры ушной раковины. Подобные игры никогда не станут модными — просто потому, что эти формы обнаружить в природе слишком трудно. Буквы же искать — одно удовольствие, а отсюда следует предположение: может быть, все дело в том, что буквы созданы по образу и подобию природы? То есть сам факт возможности наших забав с буквами подводит к фундаментальному техническому озарению: буквы формировались в виде естественных “подпредметов”. Простая перестановка слов — не “находить буквы в природе”, а “находить природу в буквах” — позволяет нам сделать шаг от игры к открытию.

Но действительно ли мы находим в буквах природу? Нам известно, что буквы состоят из штрихов, более или менее напоминающих контуры предметов, и что они выглядят естественнее, скажем, фотографий морских узлов. Также мы знаем, что количество отрезков на букву составляет примерно три — как раз столько, сколько требуется, чтобы буквы выглядели как естественные элементы видимых предметов. Не выяснили мы пока одно: имеют ли буквы соответствующую форму? На рис. 13б показано, с какой частотой те конфигурации линий, которые мы обсуждали выше, встречаются приблизительно в ста “звукописных” системах, использовавшихся в различные периоды человеческой истории. Заметно близкое сходство этой кривой с графиками на рис. 13а (те же, что на рис. 11 и 12а). На фонетических системах письма природа оставила тот же автограф. Выходит, природу действительно можно найти в буквах! А это делает слова, записанные при помощи обозначающих звуки знаков, более похожими на предметы, что, в свою очередь, помогает нам “обуздать” свою зрительную систему и приспособить ее к чтению, как это проиллюстрировано на рис. 14. Таким образом, любые используемые людьми визуальные символы — будь то нелингвистические знаки, китайские иероглифы или буквы фонетических систем письма — образованы теми же структурами, из которых складывается форма окружающих нас предметов, благодаря чему слова выглядят похожими на природные объекты. На рис. 15 представлена обобщенная диаграмма встречаемости различных конфигураций в природе и в используемых людьми символах всех типов. Видно, что в целом формы, наиболее распространенные в природе, являются и самыми востребованными в письменности.


Рис. 12.

а) График частоты встречаемости геометрических элементов в изображениях природы (тот же, что и на рис. 11). б) Распределение встречаемости различных конфигураций линий в китайской письменности и в неязыковых визуальных знаках. Можно видеть, что форма графиков для этих логографических изображений в значительной мере совпадает с результатами, полученными для природных объектов. Это удивительно, ведь большинство этих символов не похоже ни на какие конкретные предметы реального мира, но не ошеломляет, поскольку все они в принципе стремятся к “предметоподобию”. Выражаю благодарность Чжан Цюну за нелегкий труд, позволивший получить часть приведенных здесь данных.


Рис. 13.

Наглядная иллюстрация того факта, что на буквах лежит “печать природы”. а) График частоты встречаемости различных геометрических элементов в изображениях природы (тот же, что на рис. 11 и 12а). б) Частота встречаемости различных конфигураций в алфавитном письме. Очевидно, что формы букв соответствуют контурам, встречающимся в природе. Буквы в алфавитных системах письма выглядят как элементы нашего естественного окружения! (Притом “печать природы” не обнаруживается в случайных линиях и в стенограммах.)


Рис. 14.

Та же схема, что и на рис. 5, но с добавлением слова, написанного буквами. Из данной иллюстрации можно видеть, до какой степени замечательно система алфавитного письма соответствует механизмам, при помощи которых зрительная система распознает окружающие нас предметы. Структура такого письма основывается на контуроподобных линиях, которые складываются в буквы, напоминающие составные элементы реальных объектов, а эти буквы, в свою очередь, объединяются в похожие на предметы слова. К подобным же умозаключениям пришли нейробиологи Станислас Деэн и Лоран Коан.

“Автограф” природы, обнаруженный нами, остается в силе повсюду, где имеются в изобилии непрозрачные предметы: хоть в африканской саванне, хоть в кампусе Политехнического института им. Ренсселера, где я теперь работаю, хоть на другой планете. Если среда обитания инопланетян тоже образована непрозрачными объектами, а инопланетная культура тоже создавала систему письма, приспособленную для удобства глаза, с большой вероятностью она пришла к письменности, похожей на ту, какой пользуемся мы. К примеру, в любой среде, изобилующей непрозрачными предметами, L- и T-пересечения будут встречаться чаще Х-пересечений. А вот если бы наш мир был сделан из тонированного стекла, то Х-пересечения встречались бы на каждом шагу и “росчерк” природы выглядел бы совершенно иначе.


Рис. 15.

Частота различных конфигураций контуров, встречающихся в человеческих знаковых системах и в картинах природы, представленная в виде линии регрессии. Из графика видно, что конфигурации, наиболее часто встречающиеся в природе, являются наиболее типичными и для знаковых систем. Под знаковыми системами в данном случае подразумевается совокупность данных для неязыковых символов, китайских иероглифов и алфавитной письменности, однако та же самая закономерность наблюдается и для каждой из этих знаковых систем в отдельности.

Homo turingipithecus

Осенью 2003 года (я был тогда сотрудником Калифорнийского технологического института) мне в голову пришла безумная мысль. Каждый из нас носит в черепной коробке фантастически мощный компьютер. И вот я подумал: разве не было бы здорово, если бы мы сумели как-нибудь подключиться к этой мощности? Например, такое простое дело, как зрение, основано на том, что зрительной части нашего головного мозга приходится совершать вычислительные операции поразительной сложности. И мало того, что ваш мозг проделывает бесчисленное множество таких операций в секунду, ни одну из них вы еще и не воспринимаете как работу. В отличие от мышления, когда мы “перемалываем” идеи одну за другой, зрение не требует усилий. Более того, множество очень сложных зрительных стимулов может обрабатываться одновременно: одна увиденная нами картина — это тысячи входных сигналов. Мне стало любопытно, нельзя ли программное обеспечение (программы, предназначенные для переработки информации) перевести в зрительные образы так, чтобы при взгляде на этот специальный “визуальный софт” зрительная система невольно производила необходимые вычисления и запускала программу. Такая картинка была бы одновременно и программным обеспечением, и входными сигналами, которые это программное обеспечение обрабатывает. Ваша зрительная система производила бы вычисления безо всяких усилий — в том смысле, что вы ничего особенного при этом не чувствовали бы, — и выдавала бы такое восприятие, которое содержало бы решение произведенных вычислительных операций. Ваше зрительное восприятие и было бы результатом. Иначе говоря, я задался следующим вопросом: можем ли мы обхитрить свою зрительную систему, загружая в нее программы и по собственному выбору запуская их? На первый взгляд замысел может показаться бредом, но это не больший бред, чем использовать ДНК для компьютерных вычислений — идея, которую Леонард Адлеман в 90-х годах заставил нас воспринять всерьез. Что звучит бредовее: вычисления, выполняемые мозгами, или вычисления, выполняемые цистернами с бульоном из ДНК?

После того, как меня осенила моя безумная мысль, я провел несколько месяцев, пытаясь создать “зрительное программное обеспечение”, однако дело почти не шло. Я даже предлагал сто долларов (и соавторство) любому из своих коллег по Калифорнийскому технологическому, кто смог бы предложить “зрительную микросхему” для вычисления простых компонентов цифровых схем, но безрезультатно. И лишь в конце 2007 года, когда я уже работал над этой книгой, стали намечаться некоторые успехи.

На рис. 16 приведен пример “зрительной микросхемы”. Цифровые микросхемы — важная разновидность вычислительных устройств, которая используется в калькуляторах, компьютерах, телефонах, практически во всей современной электронике. Они представляют собой совокупность так называемых логических вентилей, или гейтов, выполняющих простые логические операции: например, И-вентиль дает на выходе 1, только если каждый из входных сигналов представляет собой 1. Любой участок микросхемы — в том числе выход — всегда находится в одном из двух состояний: 0 или 1. В отличие от электронных микросхем, где используются металлы или полупроводники для кодировки состояний 1 и 0, зрительные микросхемы вроде той, что показана на рис. 16, опираются на неоднозначные зрительные стимулы (такие, которые, как и составляющие их компоненты, могут быть интерпретированы двояко). Любой участок контура на рис. 16 (за исключением точек ввода) может быть воспринят двумя разными способами: как наклоненный к вам или от вас. Этим вашим восприятием наклона и определяется состояние микросхемы, 1 или 0, в данной точке. Результат на выходе определяется тем, как вы воспринимаете наклон контура в специально обозначенной точке — в данном случае она расположена снизу. Точки ввода данных в зрительных микросхемах представлены однозначными стимулами, наклоненными либо определенно к вам (1), либо от вас (0). Один из двух таких входов на рис. 16 находится в состоянии 1, а другой — в состоянии о. Также в данной микросхеме содержится три типа логических вентилей: НЕ (переключающие состояние схемы с 1 на 0 или наоборот), И (которые выдают значение 1, только если оба входа находятся в состоянии 1) и еще вентиль ИЛИ (выводит 1, если хотя бы один из двух входов находится в состоянии 1). Вентили И, ИЛИ функционируют благодаря частичной прозрачности нарисованных элементов, делающей одну из двух возможных интерпретаций состояния микросхемы более вероятной. Например, вентиль внизу рис. 16 — это ИЛИ-вентиль (при беглом взгляде он кажется наклоненным к вам). Такое восприятие обеспечивают два частично просвечивающих отрезка в его левой части. Вся представленная схема является схемой типа “исключающее ИЛИ” — иными словами, она выводит 1 лишь в том случае, если один из входов находится в состоянии 1. Поскольку входы в данном случае имеют значения 1 и 0, на выходе получается 1. То есть в связи с тем, что один из входов изображен наклоненным к зрителю, а другой — от зрителя, люди, если подойдут к делу ответственно, будут воспринимать нижнюю часть схемы скорее как наклоненную к ним.


Рис. 16.

Пример того, что я называю "зрительной микросхемой”. Данный контур использует нашу зрительную систему для вычисления функции “исключающего ИЛИ” (XOR), то есть такой функции, которая дает на выходе 1 в том случае, если только один из входных сигналов является 1. Построена эта "микросхема” из неоднозначных зрительных стимулов, которые могут быть восприняты двумя четко различимыми способами: как повернутые к вам или от вас. В любой точке схемы значение сигнала, 0 или 1, зависит от вашего восприятия. Если вам кажется, что какая-то часть контура повернута “от вас”, значит, здесь значение сигнала о; если же она повернута "к вам”, значение сигнала 1. Вывод данных производится в нижней части: результат действия всей схемы в целом определяется вашим восприятием рисунка в данной точке. Моя “микросхема" состоит из “проволоки” (прямоугольный орнамент), инверторов (НЕ-шлюзов, в которых происходит переключение состояния контура из положения “к вам" в положение “от вас" или наоборот), И-шлюзов, где выход в нижней части воспринимается как положение “к вам" только в том случае, если оба верхних входа воспринимаются повернутыми “к вам”, ИЛИ-шлюза, выход из которого обычно воспринимается как положение “к вам", если хотя бы один из верхних входов воспринимается повернутым “к вам”. В приведенном примере входами данной “микросхемы” являются непрозрачные параллелепипеды в верхней части рисунка: их положение недвусмысленно, они всегда либо 1 — повернуты “к вам", либо о — “от вас”. Изображенный контур чаще дает на выходе 1 (“к вам"), чего и следует ожидать от микросхемы с такими входными данными. Для того чтобы зрительная система на самом деле могла производить подобные вычисления, вы должны следовать взглядом по микросхеме от входов до выхода, не смущаясь тем, что в некоторых точках контур будет “переключаться”, меняя конфигурацию, как в эшеровских фантазиях, из-за чего на выходе в принципе может получиться о. (На идею представленной здесь разновидности НЕ-шлюзов меня вдохновил Брам ван Хувельн.)

Рис. 16 помогает разъяснить суть стратегии, лежащей в основе зрительных вычислений. Возможности представленных на нем визуальных логических вентилей достаточно велики для того, чтобы построить из них в принципе любую цифровую схему (любую схему, входные и выходные данные в которой обозначаются нулями и единицами). Разумеется, чем больше будет схема, тем меньшего размера компоненты ей потребуются, чтобы она могла уместиться на одной картинке. И как сделать, чтобы зрительная система по-прежнему реагировала на изображение нужным нам образом, — это уже другая проблема, аналогичная трудностям, связанным с миниатюризацией электронных микросхем.

Однако прежде чем мы начнем бурно радоваться, предвкушая создание СБИС (сверхбольших интегральных схем), я должен сказать, что на данном этапе мои зрительные микросхемы вроде той, что вы только что видели, имеют серьезные недостатки. Во-первых, визуальные логические вентили не всегда дают на выходе верный сигнал. Например, мои И-шлюзы склонны выдавать восприятие, соответствующее логическому действию “И”, но это лишь тенденция, а не стопроцентно надежный физический результат, как в цифровых электронных микрочипах. Во-вторых, даже если входные данные недвусмысленно подсказывают какую-то одну интерпретацию, нашему восприятию все равно свойственна переменчивость, внезапные перескоки в эшеровском духе из одного состояния в другое. Поэтому на самом деле разглядеть весь свой “путь” по такому контуру может быть непросто, хотя мне и удалось сильно улучшить личные навыки в этом деле при помощи постоянных тренировок. Восприятие наклона рисунка на выходе не возникает само собой, без усилий, как мне изначально хотелось.

Выше я упоминал, что после первой неудачной попытки обмануть зрительную систему и заставить ее производить вычислительные операции по моему желанию, я сдался. “Придется ждать, когда кто-нибудь другой покорит компьютерный потенциал нашего зрения”, — думал я. И лишь спустя год, в 2004 году, изучая эволюцию зрительной системы, я начал осознавать, что на самом-то деле вычислительные способности зрительных отделов нашего мозга давно уже укрощены! Такая технология, как письменность, не только наделила нас способностью к спиритизму и сделала превосходными слушателями. Она позволила нам стать программируемыми — причем не в смысле промывания мозгов, как в фильме “Степфордские жены”. До возникновения письменности мы были, как и калькуляторы, способны производить лишь относительно небольшое количество наиболее важных вычислений. Лида Космидес и Джон Туби уже лет двадцать твердят нам, что мы созданы эволюцией для выполнения лишь тех задач, которые имели к нам непосредственное отношение (например, чтобы замечать, что соплеменник взял себе больше мяса, чем ему причиталось). Мы вовсе не стремились стать универсальными вычислительными машинами, вроде наших компьютеров, и еще менее стремились к тому, чтобы любой встреченный программист мог поставить нам новый “софт”.

Но несмотря на то, что эволюция не делала из нас персональные компьютеры, могло ли выйти, что мы все-таки стали универсальными вычислительными машинами, на которые можно установить любое программное обеспечение? Во-первых, давайте разберемся, что это вообще означает — запускать программы на самих себе. Это означает всего-навсего следовать сложному набору правил, операций, алгоритмов или рецептов. Строго говоря, любой рецепт — это тоже программа. Готовя яичницу, вы следуете простому набору правил, хранящемуся в памяти. Вы производите расчеты, результаты которых на каждом этапе говорят вам, что делать дальше с яйцом, сковородой и лопаткой. Но как рецепт может быть программой, да и вообще иметь отношение к вычислениям, если в нем нет цифр? Программисты действительно предпочитают говорить о вычислениях исключительно на языке цифр, но лишь потому, что цифрами можно обозначить все, что угодно. Например, число 3708 может быть цифровым кодом, расшифровывающимся как “яйцо”. Рецепт останется программой даже в том случае, если в выкладки добавятся овощи.

Раз следование рецепту может расцениваться как запуск программного обеспечения, значит, мы были способны использовать самих себя для выполнения программ задолго до изобретения письменности. Тем не менее, имелись суровые ограничения. Во-первых, все программное обеспечение заучивалось наизусть. Это делало его установку делом крайне трудоемким (загрузка данных требовала многократного повторения), и установить мы могли не больше, чем были в состоянии запомнить. Мы были вроде программируемых микрокалькуляторов, какими я пользовался в 8о-х — 90-х годах: в принципе программируемые, но на деле — сплошная морока из-за малого объема памяти. Во-вторых, хотя мы, люди, и можем запоминать огромное количество информации, если очень постараемся (кое-кто знает наизусть целые разделы Библии), масштабные установки данных обычно возможны благодаря тому, что запоминающий имеет перед глазами текст, который нужно запомнить. Без текста заучить сложные алгоритмы можно было, только услышав их от других. Но другие люди, даже те, кто избрал своей профессией преподавание, никогда не бывают так же терпеливы, как книги, и, весьма вероятно, ваш учитель отправится пить кофе еще до того, как вы закончите зубрить второй стих... И это не говоря о том, что для начала вашему учителю самому нужно было успешно перенять этот алгоритм от кого-либо. Люди могли передавать необходимые знания следующим поколениям, но обычно для этого было нужно тратить всю свою жизнь на общение с учителями.

С появлением письменности мы из еле программируемых калькуляторов превратились в полноценные компьютеры, способные к каким угодно вычислительным операциям. В первой половине XX века Алан Тьюринг разработал строгое определение алгоритма, и одним из ключевых условий для гипотетической “машины Тьюринга” было наличие доступа к ленте бесконечной длины, где информация могла бы записываться, храниться и куда впоследствии могла бы считываться с... ленты для записи и считывания. Лента была необходима машине Тьюринга, поскольку она обеспечивала фактически безграничное пространство памяти, в котором машина могла хранить все этапы вычислений. Лента была необходима и особой разновидности таких гипотетических машин — универсальной машине Тьюринга, поскольку та умела считывать записанные на ленту программы и, следовательно, выполнять любой алгоритм, какой вы ей ни подсунули бы.

С появлением письменности мы получили собственную “ленту” фактически бесконечной длины. Это позволило нам переносить, по ходу рассуждений, содержание своей кратковременной памяти на бумагу и, что сейчас для нас интереснее, впервые предоставило нам возможность выполнять какой угодно алгоритм, лишь бы он был записан. Вместо того чтобы хранить свод инструкций в голове, мы радикально упростили себе задачу: теперь нам достаточно помнить только один пункт — тот, который мы выполняем в настоящий момент, — чтобы выполнить его и благополучно забыть, перейдя к следующему пункту алгоритма, рецепта, инструкции и так далее. Ужасно сложные операции могут быть записаны и заполняют целые книги. Эти книги жанра “как сделать то-то и то-то” содержат не просто перечни фактов, но сложные наборы инструкций для выполнения сложных задач. В момент, когда я пишу эти строки, на сайте Amazon.com можно найти по меньшей мере 720 тысяч книг, название которых начинается со слов “Как сделать...”, и каждая из них представляет собой пакет программ, только и ждущих выполнения головным мозгом.

Однако наше превращение в универсальные вычислительные машины не было бы возможным, если бы мы не могли с такой скоростью и легкостью читать написанное. Будь наши рецепты записаны при помощи бинарного кода, то есть одними нулями и единицами, мы не стали бы связываться с их чтением. Когда вам наконец удалось бы расшифровать указание, сколько минут яйцо должно находиться на сковороде, оно уже превратилось бы в угли. Если бы письменность закачивалась в мозг с той же скоростью, с которой густой кетчуп покидает бутылку, мы предпочли бы дождаться, когда наш учитель вернется с обеденного перерыва. Возможно, он менее терпелив, чем книга, зато его слова буквально влетают в уши. Подлинный прорыв в наших личных компьютерных способностях произошел благодаря не письменности как таковой, но той технологии письма, которую выработала человеческая культура, — технологии, основанной на естественной способности головного мозга распознавать предметы. Изобретя письменность, имеющую очертания природы и потому оптимальную для глаз, Homo sapiens стал качественно новым видом животного: Homo turingipithecus.

Не забывай писать!

Выше в данной главе речь шла о письменности и прочих простых визуальных символах. А что мы можем сказать по поводу фасонов одежды, архитектурных сооружений, предметов быта, цвета и фактуры тканей, мебели — да вообще всего, что есть в человеческой культуре?

Нашему биологическому виду свойственна особенность: люди склонны придавать большое значение сказанному, и лингвистика существует специально для того, чтобы выявлять и объяснять эмпирические законы речи. Однако наши высказывания бывают не только звуковыми. Когда мы пишем, мы делаем визуальное высказывание, и в ходе эволюции внешний облик этого высказывания мог получиться самым разным. Все зрительные аспекты человеческой культуры можно считать визуальными “высказываниями”. Однако, как ни странно, попыток описать управляющие ими законы предпринималось крайне мало. Единственный тип подобных высказываний, который удостоился пристального изучения, — это изобразительное искусство. Обратите внимание, что изучение звуковых искусств (скажем, музыки и поэзии) вряд ли тянет на серьезную лингвистику и составляет в лучшем случае крошечный участок этой обширной области. Языковедение, дополняя лабораторные исследования, помогает нам объяснить устройство мозга и мышление. Точно так же мы могли бы ожидать, что и изучение человеческих визуальных высказываний — то есть то, что я называю визуальной лингвистикой, — облегчит нам понимание работы нашей зрительной системы. Такая наука, как визуальная лингвистика, фактически отсутствует, и я считаю настоящую главу вкладом в эту крайне скудно разработанную дисциплину.

Я начал эту главу с разговора о “спиритическом даре” — сверхспособности, о которой мы иногда фантазируем, но в обладание которой может верить только человек заблуждающийся. Тем не менее на самом деле мы все обладаем этим даром — и все благодаря письменности. Но письмена несут в себе такую силу только потому, что культурная эволюция сделала их легко понимаемыми, и единственный способ, каким можно было этого достичь, состоял в том, чтобы придать им формы, которые “впору” нашему мозгу: естественные формы. Мы видели, что в случаях, когда язык может обозначать слова символами, похожими на предметы, — в логографических системах письма, — он старается именно так и делать. А когда у письменности нет такой возможности, как это происходит при “звукописи”, где знаки соответствуют не словам, а звукам речи, культура все равно заставляет буквы выглядеть как части природных объектов. Но хотя данная техническая новинка и наградила нас сверхъестественной способностью к спиритизму, вряд ли спиритизм объясняет то, почему письменность настолько совершенна, и вряд ли он был серьезным фактором формировавшего ее отбора. Вероятнее всего, эту книгу будут читать, только пока я жив. Если вы читаете эти строки до 2069 года (тогда мне стукнет сто), я от души желаю себе, чтобы вы не были медиумом. Но, подозреваю, лет через шестьдесят, когда я давно буду мертв, очень немногие будут использовать мою книгу в качестве источника информации об освещаемых здесь вопросах. Нет, безусловно, я был бы счастлив узнать, что в XXII веке она будет украшать собой сливные бачки туалетов всего мира, но пишу я ее с целью передачи идей от живого к живому. Я беру знания, мысли, приправляю их крупицей занимательности и переношу на бумагу. И это, вероятно, главное умение, которое дала нам письменность, — умение, сильнее всего повлиявшее на траекторию развития человеческой культуры: способность эффективно передавать свои идеи другим.

Еще более важным достижением по сравнению со способностью читать мысли мертвых является разительное увеличение вычислительных способностей, данное нам письменностью и превратившее нас из Homo sapiens в Homo turingipithecus. Качественная письменность позволяет нам быстро выгрузить из головы результаты любых подсчетов в уме и раздумий на первый попавшийся клочок бумаги. Кроме того, она впервые позволила нам устанавливать на самих себя программы по выполнению тех или иных действий. Пусть чтение пособия по управлению вертолетом займет значительно больше времени, чем у Тринити из фильма “Матрица”: с точки зрения наших не знавших письменности предков тот факт, что подобную информацию можно держать в буквальном смысле в руках, сам по себе фантастичен. В сущности, книга — не что иное, как увесистая дискета.

Но способность записывать знания и “апгрейдить” внутричерепной персональный компьютер — умения не просто более важные, чем спиритизм. Они-то и делают общение с мертвецами стоящим делом. При всем заслуженном уважении к моим неграмотным предкам, я думаю, что, не имея ни широкого доступа к фактам и идеям, ни той вычислительной мощности, какую мы приобрели с возникновением письменности, они вряд ли смогли бы сообщить нам что-либо ценное, ради чего стоило бы затевать спиритический сеанс.

Лабораторные опыты Человеческие “высказывания”
Когнитивные способности Когнитивная психология, Лингвистика
когнитивная нейрофизиология
Зрение Психофизиология зрения ?
визуальная лингвистика

Рис. 17.

Следует создать научную дисциплину, которая по отношению к зрению была бы тем же, чем является лингвистика по отношению к когнитивным способностям: такую, которая изучала бы визуальные "высказывания" (письменность, символику, моду, архитектуру и прочие аспекты культуры), выясняя, как эти эмпирические наблюдения взаимосвязаны с нашей зрительной системой и ее эволюцией.

Наши глаза, как и глаза всех животных, сформировал окружающий мир: именно он позаботился о том, чтобы обладатели плохо работающих глаз испытывали трудности с оставлением потомства. Естественный отбор — вот основной источник наших сверхспособностей, и он был главным героем трех из четырех моих рассказов о суперзрении: цветовое зрение (глава 1) было отобрано им, чтобы мы могли по коже человека читать его эмоции и прочие состояния; направленные вперед глаза (глава 2) были отобраны, чтобы мы могли использовать “рентгеновское” зрение в среде, изобилующей зрительными помехами; иллюзии, описанные в главе 3, были следствием нашей способности предвидеть будущее — ее отбор оставил нам, чтобы мы могли воспринимать настоящее.

Естественный отбор сформировал человеческие глаза в той же мере, в какой и глаза любого другого животного, но наши глаза удостоились особой чести: они сами формируют окружающий мир! Они делают это через культуру — и мы тоже. Выходит, существует и другой способ возникновения зрительных сверхспособностей, без которого нельзя понять историю о спиритизме, рассказанную в заключительной главе: посредством культуры мы можем менять мир ради удобства собственных глаз. Естественный отбор научил глаза умело различать предметы, встречающиеся в природе, и поэтому эволюция культуры сформировала зрительные символы, близкие по своим свойствам к природным объектам, чтобы глаз мог обрабатывать их максимально эффективно.

Общим знаменателем наших зрительных сверхспособностей является то, что все они — результат эволюции, будь то эволюция путем естественного или же культурного отбора. И только рассматривая зрение в контексте его эволюции, можно надеяться на революционные открытия, касающиеся природы наших возможностей. Ведь не бывает революции без эволюции.

Серия“Элементы"

Марк Чангизи

РЕВОЛЮЦИЯ В ЗРЕНИИ

Что, как и почему мы видим на самом деле

Главный редактор Варвара Горностаева Художник Андрей Бондаренко Ведущий редактор Илья Кригер

Научные редакторы Марина Рощина, Ксения Торопова Ответственный за выпуск Ольга Энрайт Технический редактор Татьяна Тимошина Корректор Инна Безрукова Верстка Андрей Кондаков

Настоящее издание не содержит возрастных ограничений, предусмотренных федеральным законом “О защите детей от информации, причиняющей вред их здоровью и развитию" (№436-ФЗ)

Общероссийский классификатор продукции OK-005-93, том 2;

953000 — книги, брошюры

Подписано в печать 14.02.2014. Формат 60x90/16 Бумага офсетная. Гарнитура "MetaNormalC”

Печать офсетная. Усл. печ. л. 19 Тираж 4000 экз. Заказ № 7708/14.

ООО "Издательство ACT”,

129085. г. Москва, Звездный бульвар, д. 21, строение, 3. комната 5

Охраняется законом РФ об авторском праве. Воспроизведение всей книги или любой ее части воспрещается без письменного разрешения издателя.

Любые попытки нарушения закона будут преследоваться в судебном порядке

По вопросам оптовой покупки книг обращаться по адресу:

123317 г. Москва, Пресненская наб., д. 6. стр. 2, БЦ “Империя”, а/я №5 Тел.: (499) 951 6000, доб. 574

Отпечатано в полном соответствии с качеством предоставленного оригинал-макета

в ООО “ИПК Парето-Принт”, г. Тверь www.pareto-print.ru


<<< Назад
Вперед >>>

Генерация: 3.906. Запросов К БД/Cache: 3 / 1
Вверх Вниз