Книга: История леса. Взгляд из Германии

XVIII. Эпоха новых насаждений: деревья и национальная идея

<<< Назад
Вперед >>>

XVIII. Эпоха новых насаждений: деревья и национальная идея

В 1713 году Ганс Карл фон Карловиц (1645–1714) публикует обширный фолиант под названием «Sylvicultura oeconomica oder Anweisung zur Wilden Baum-Zucht nebst gr?ndlicher Darstellung des grossen Holtz-Mangel» («Лесоводство и экономика, или Экономические известия и указания по естественному выращиванию диких деревьев»)[96]. Этот труд считается старейшим учебником по лесному хозяйству, хотя написан он не профессиональным лесоводом. Ганс Карл фон Карловиц имел юридическое образование и занимал должность Главного инспектора горного дела в саксонских Рудных горах. В сферу его ответственности входили и горные предприятия, и снабжение лесом рудоплавилен; такое сочетание обязанностей было в то время вполне разумным. Фон Карловиц осознавал проблему дефицита дерева, много думал о будущем предприятий, которыми руководил, и стал активно проводить идею создания искусственных лесов на вырубленных площадях. Это был разносторонне образованный человек, читал античных авторов, в частности, «Германию» Тацита, которую со времен Ренессанса знали и ценили как один из первых источников по истории Центральной Европы. Возможно, что именно фон Карловичу первому бросилось в глаза замечание Тацита о silvae horridae – обширных и наводящих ужас лесах Германии. В своей «Sylvicultura…» Карловиц ссылался на античные источники, а описанное Тацитом состояние лесов послужило ему обоснованием создания искусственных лесов: нужно восстановить то, что уже когда-то было.

До того, видимо, в лесах мало что изменилось, по крайней мере, такое впечатление складывается при внимательном чтении многочисленных лесных установлений начала XVIII века. Pars pro toto[97] приведем Лесное установление Мекленбурга 1706 года. В нем сказано, что следует избегать «в форстах, лесах и заказниках разнообразных чинимых там нарушений»: не допускаются «безобразия» (имеются в виду повреждения отдельных деревьев и лесов); запрещены вырубка смолистых сосен, обдирание коры с дубов, разведение в лесах огня, вырезание участков дерна и т. д. Однако же наряду со всеми запретами прописаны многочисленные оговорки и исключения. Разведение огня все же разрешалось, если о том предварительно уведомляли господского служащего, чтобы «можно было прибегнуть к надобному предварительному залогу». Трудно представить, чтобы такое распоряжение всегда выполнялось, как предписано.

Правда, в установлении напоминается указ от 1702 года, где определялось, что «… каждый крестьянин вместо одного отведенного ему или срубленного им дубового или букового дерева, поспособствовать должен росту шести молодых дубов или буков, для чего на указанном ему и пригодном для того месте высеять семена и затем, когда они подрастут, пересадить их на поле или в рощу».

В течение всего XVIII века постоянно звучат призывы и требования о посадке деревьев, среди прочих – из уст Фридриха Великого[98]. В некоторых регионах было принято сажать деревья в честь свадьбы или рождения ребенка. Были и прообразы лесопитомников: для защиты от диких и домашних животных огораживали участок – «дубовое поле» (Eichenkamp), где из желудей и буковых орешков выращивали молодые деревца. Затем их высаживали в леса, по краям полей, перед домами или в садах. При этом в одну лунку часто сажали сразу несколько юных дубков или буков, чтобы хотя бы один из них выжил и стал когда-нибудь большим деревом. Зачастую вырастало не одно дерево, а, плотно теснясь друг к другу, из одной ямки поднимались несколько буков или дубов. Они вырастали в крупное образование, напоминающее единый ствол, позже казавшееся одним гигантским деревом. В природных условиях такого «дерева» никогда не могло бы возникнуть, подобная форма однозначно указывает на искусственные посадки. Эти так называемые «кустовые посадки» можно видеть во многих местах.

Князья часто проявляли личную заботу о посадках деревьев. Фридрих Великий спрашивал своих подданных, знают ли они, как правильно сеять семена из сосновых шишек – об этом рассказал потомкам Людвиг Глейм[99].

Август Сильный[100], курфюрст Саксонский, а после него и многие другие князья, приказывал высаживать выращенные в питомниках деревья вдоль обустроенных проезжих дорог, в виде аллей. Проезжие дороги-шоссе были идеей абсолютизма: удобные транспортные пути должны были связать резиденцию государя со всеми частями страны. До того дороги оставались в основном неукрепленными, многочисленные следы колес ложились рядом друг с другом, и кучер, если путь был размыт или слишком наезжен, всякий раз прокладывал новую колею. Из-за этого дороги в Средние века и раннее Новое время достигали в ширину ста метров и даже больше. Теперь они стали укрепленными, справа и слева от проезжей части появились рвы, в которые стекала вода и которые не давали кучерам самовольно съезжать с дороги. Посадка аллей завершила обустройство: корни деревьев по обеим сторонам дороги высасывали лишнюю воду, а кроны защищали проезжающих от жары, холода и ветра. А поскольку дороги стали уже, то на прилегающих к шоссе участках можно было развивать плановое сельское или лесное хозяйство: правда, при этом старались, чтобы леса не подступали вплотную к дороге – из соображений безопасности, ведь в лесах могли скрываться бродяги и разбойники.

XVIII столетие стало эпохой крупных преобразований аграрных ландшафтов. Отчасти они затронули и леса. Существенной целью реформ сельского хозяйства была интенсификация животноводства. Появились пастбища нового типа – несколько прилегающих друг к другу участков пашни объединяли и огораживали, получая обширные выгоны (Koppeln), где скот мог пастись, в отличие от прежней практики, без присмотра пастуха. Такой выгон обносили забором или (для экономии дерева) насыпью-валом с посаженной на нем живой изгородью. Растущие на валу кустарники через несколько лет можно было использовать как дополнительный источник древесины, хотя бы на те же дрова. Так сформировались культурные ландшафты Вестфалии с их характерным сочетанием пастбищ и валов с живыми изгородями, а также «кник-ландшафты»[101] Шлезвиг-Гольштейна. В лес скот больше не гоняли, так что вновь началось лесовозобновление. И хотя многочисленные пастбищные леса и пустоши с отдельными деревьями в последующие эпохи путем «мелиорации» превращались в поля и луга, тем не менее после прекращения выпаса во многих местах возобновился лес и сформировались сомкнутые древостой.

Итак, теперь повсюду пролегали границы. Дороги получили четкие очертания, а линии между сельскохозяйственными и лесными территориями стали резче и отчетливее. Это значит, что разделение на лесные и пастбищные земли осуществилось только в XVIII и XIX столетиях Лишь в отдельных местах в Альпах и некоторых других горах остались прежние пастбищные ландшафты: можжевельниковые пустоши в Швабских Альпах, высокогорные пастбища вокруг Фельдберга и в Шауинсланде в Шварцвальде. Сохранился выпас скота также на некоторых пустошах и в пастбищных лесах северо-западной Германии, например, в центре Люнебургской пустоши вокруг Вильзеде и Нидерхафербека, а также в Вильдесхаузер Геест под Бременом. На Британских островах во многих местах сохранилась прежняя, традиционная форма содержания скота на обширных выгонах с единичными деревьями.

Аграрные и лесные земли получили теперь различный юридический статус. Многие побочные формы лесопользования, необходимые с точки зрения сельского населения, как, например откорм свиней в дубовых и буковых лесах, сбор и использование опада теперь стали отмирать, землевладельцы при помощи своих лесных служб пресекали их более эффективно. Опушка леса стала гораздо более ярко выраженной, чем в предыдущие эпохи. Ранее в пастбищном ландшафте животные подходили к деревьям со всех сторон и выедали все проростки. Теперь же деревья и кустарники получили возможность активно расти. И хотя человек не допускал, чтобы они выходили за пределы леса, получившего четкий юридический статус, но сама опушка с ее цветущими кустарниками и дикими плодовыми деревьями теперь стала гуще, ее ценили и охраняли.

Прекращение выпаса скота под присмотром пастуха было связано с еще одним значительным изменением. Наблюдалось общее стремление отказаться от земель в общественной собственности. Пастбищные леса были альмендой. Теперь же альменды стали делить на участки, а на поделенных площадях возникали огороженные многопольные пастбища (коппели), густые леса, пашни. Освобождались площади для населенных пунктов.

Многие леса вплоть до XVIII века также использовали сообща, прежде всего леса марок. В согласии с учением либерализма, провозглашенном в XVIII столетии Адамом Смитом и другими авторами, общественную собственность следовало переводить в частную. Деление лесов производилось землемерами, а не лесничими, и отдельные парцеллы леса передавались крестьянам в качестве лесов для частного пользования. В последующем многие из таких участков не использовали как лесные, а перепахивали и превращали в поля, ведь крестьяне по-прежнему боялись голода и хотели иметь больше пахотных площадей. Кроме того, на землях бывших марок устраивали коппели и луга.

Реже делили общественные леса в тех регионах, где действовали нормы лесного права, заимствованные из Франции (Баден, Рейнпфальц, Восточная Франкония). Там и сегодня можно увидеть старые среднествольные леса, развитие которых активно поддерживалось во Франции в XVII и XVIII веках. Они и в настоящее время используются в принципе так же, как и столетиями ранее, то есть отдельным членам марки по жребию каждый год выделяется своя парцелла леса. Надо сказать, что сегодня эти леса более густые, чем 200 лет назад, потому что потребность в лесе уже давно не так высока, как тогда.

В общем и целом в XVIII веке сложились более благоприятные условия для развития лесов, хотя площади их не увеличились. Но во многих местах сажали деревья, а такое вредное для леса явление, как выпас скота, было ликвидировано.

Много читали в XVIII веке «Германию» Тацита. И если авторы трудов по лесоводству вслед за горным мастером фон Карловичем ссылались на Тацита в связи с необходимостью лесопосадок, то более значительная часть ученого мира интересовалась совсем иными темами. Монтескье[102] вычитал из «Германии», что в римскую эпоху в лесах Центральной Европы жили вольные люди, способные успешно противостоять римлянам. Свободолюбие Монтескье оказало сильное духовное воздействие на французскую революцию 1789 года, а на его мысли о лесах Германии особенного внимания, конечно, никто не обратил. Зато в самой Германии они были восприняты с замечательным воодушевлением. Немцы обнаружили в лесах источник собственной идентичности. Для них это стало началом новой эпохи. Теперь они собирали все факты о людях, живущих в лесах, изучали персонажей сказок и сказаний, впоследствии систематизированных и записанных братьями Гримм[103]. Братья Гримм, кроме того, издавали журнал с выразительным названием «Старонемецкие леса», в котором печатали все найденные сведения о ранней истории германцев. Такие персонажи, как Германн Херуск (Арминий)[104] и разбойники[105] (ведь и они были обитателями леса), становятся главными героями поэтических произведений.

В 1767 году Фридрих Готлиб Клопшток (1724–1803) пишет оду «Холм и роща. Песни певца, поэта и барда» [Klopstock, 1966]. Произведение начинается со встречи средиземноморского античного певца и современного поэта. Певец хочет завоевать сердце поэта своей лирой. Тот признает высоту античной поэзии, однако оплакивает прошедшее собственного Отечества, своих предков. Он призывает к себе Герминона, то есть – по Тациту – потомка племени, жившего когда-то в самом сердце древней Германии, «который бродил когда-то под тысячелетними дубами, под стареющими потомками которых брожу теперь и я [поэт]». На его зов является Герминон, «бард Отечества», «листва дуба оттеняет его сияющее чело», он вопрошает певца: «Что покажешь ты далекому потомку моего внука? / Все тот же гордый лавр в конце пути твоего, / о грек? И понапрасну ли ему из высокой рощи / будет кивать вершиной дуб?» Поэт обращает взоры к «роще Тевтонов», отворачиваясь от лиры, которой греческий певец воспевает лавровое дерево. Бард же, напротив, «обращает свою лиру к молодому дубу», «ее струны овевает ветром» и они сами собой начинают петь «Отечество».

Ода Клопштока потрясла умы и души современников. В 1772 году несколько молодых поэтов, студентов из Гёттингена, среди них графы Штольберг, Бойе, Фосс и Хёльти, собрались в Веендской дубраве под Гёттингеном и основали Гёттингенский кружок поэтов, или «Союз дубравы»[106]. Веендская дубрава представляла собой старое лесопастбище, или пастбищный лес, с тенистыми развесистыми дубами. Дубы стояли поодиночке, их массивные кроны широко росли во все стороны. Возраст они имели весьма и весьма почтенный, но все же были не столь древними, чтобы под их ветвями могли когда-то бродить германские барды. Для поэтов Гёттингенского кружка творчество Клопштока было образцом для подражания, а процитированная выше ода глубоко проникла, говоря словами той эпохи, в потрясенные сердца мечтательных юношей. Их идеалами стали свобода и отечество, и в последующие эпохи и то, и другое постоянно ассоциировалось с дубами, «немецкими дубами», как начали говорить вскоре. Иоганн Фридрих Абегг упоминал это уже при описании своего посещения Вёрлица в 1797 году.

Известна легенда, согласно которой Святой Бонифаций в раннем Средневековье срубил дуб, посвященный богу Тору (Донару) в те времена, когда в Европе вводилось христианство[107]. Отдельные священные дубы, видимо, еще оставались тогда пережитками языческого культа, под ними собирались, устраивали собрания – тинги. Столь же большое значение в языческих обрядах приписывается липе. Однако мы не можем с точностью утверждать, что эти деревья идентичны с ботанической точки зрения определенным современным видам. В условиях XVIII века вряд ли существовало большое количество старых лип, были только свилеватые коренастые дубы, которые во многих местах ценились и охранялись – ради желудей для откорма свиней или из желания сохранить ценную древесину. Но для поэтов, так любивших дубравы, само собой разумелось, что древние дубы – символы «унаследованной» природы, преемственности, под кронами которых можно было как нигде почувствовать близость к предкам, к их свободе, их силе, к собственным корням. Клопшток не единожды воспевает дуб, в «Битве Германна» (1769) он уподобляет Отечество «самому могучему, самому тенистому дубу, стоящему в сердце дубравы, высочайшему, старейшему, священному из священных», а в 1774 году пишет: «Дуб был для наших предков больше, чем символом, это было священное дерево, в тени которого любили отдыхать боги».

Искреннее почитание пастбищных дубов, то есть деревьев причудливой формы, растущих на бывших пастбищах, в качестве символов изначальной природы – явление, достойное внимания. Ведь их развитие определялось не природными факторами, а выпасом скота и сохранением определенных деревьев для откорма свиней. Они были элементами культурного ландшафта, и как раз тогда, когда в обществе проснулось уважение к ним, теряли для данной местности практическую роль. Когда начали закладывать многопольные пастбища и луга, прекратили пасти в лесу домашний скот, сохранение пастбищных дубов потеряло смысл. И именно в этот момент пришло осознание их иной – в известной степени мифологической – ценности.

Возвеличение дуба на этом не остановилось. Дубы сажали в эпоху революции 1789 года во Франции в качестве символа свободы. Делалось это с большим размахом; есть сведения, что в 1792 году во Франции высадили 60 тысяч деревьев свободы! Сажали их и в Германии, особенно на западе страны, находящемся тогда под влиянием Франции, то есть в Пфальце и Вестфалии. Однако в Германии значение дуба как дерева свободы вскоре получило дополнительный смысловой оттенок: когда войска Наполеона захватили почти всю Европу, дуб стал символом национальной идентичности, протеста против французского угнетения. Сила и свободолюбие лесного героя Германна, одержавшего когда-то победу над римлянами, над их культурой, можно сказать, их цивилизацией и стремлением к колонизации – вот чему присягали всякий раз, когда речь заходила о сопротивлении французам. В 1808 году Генрих фон Клейст[108] пишет «Битву Германна», в которой Германн Херуск жаждет умереть «в тени дуба Одина», а Фридрих де ла Мотт Фуке[109] в «Герое с Севера» обращается к материалу сказания о Зигфриде (Сигурде) – еще одном герое германских лесов.

В марте того же 1813 года король Фридрих Вильгельм III Прусский[110] учреждает новые военные награды, и в качестве одного из символов на них появляется дубовая листва. Она украсила орден Железный Крест, учрежденный для всех категорий военнослужащих вне зависимости от ранга или сословия. С этого времени дуб становится «деревом немцев». Постоянно присутствуют дубы на полотнах Каспара Давида Фридриха – сначала полные надежды, а в более поздние годы почти погибшие, однако всегда «героически» стремящиеся к небу. Дуб, а также черно-красно-золотые знамена служили символами встреч в Вартбурге (1817) и Гамбахе (1832)[111], а также революции 1848 года. Многочисленные дубы высаживали в 1871 году в честь основания Германской империи[112], а затем в 1913 году в память об освободительных войнах и одновременно в честь 25-летнего юбилея правления Кайзера Вильгельма II. Многие из этих дубов по сей день остаются достопримечательностями населенных пунктов.

Для создания искусственных лесов, однако, выбирали обычно не дубы, а хвойные деревья. Приобретенный за несколько веков опыт подсказывал, что посадки хвойных приносят наилучшие результаты. Лес сажали не только потому, что уже знали, как он важен для сохранения окружающей среды, например, борьбы с эрозией почв. И не только из стремления к реализации принципа устойчивого пользования (то есть изъятия не большего количества древесины, чем может вырасти за это время). Создание искусственных лесов и образование единого государства виделись в начале XIX века как явления одного порядка. Посадки лесов стали мерами более или менее активного противостояния Франции. Фридрих Людвиг Ян, один из духовных отцов освободительного движения против Франции, известный сегодня прежде всего как «отец гимнастики»[113], призывал посадить непроходимый лес на границе с Францией. Можно сказать, что перед ним маячил призрак Западного вала[114]. И не в этот ли искусственный еловый форст вписал своего «Охотника»[115] Каспар Давид Фридрих? Его картину, созданную около 1813/1814 года, современники восприняли как ярко патриотическую, а ведь естественных еловых лесов вблизи немецко-французской границы тогда не было, они все были посаженными.

Создание лесов воспринималось как общенациональная задача, символизировало волю к свободе. В предыдущей главе была процитирована фраза Фридриха Генриха Майера. Слова гостя, вернувшегося из-за океана и воскликнувшего при виде многочисленных деревьев из Нового Света: «Америка!», имели политический смысл, Майер написал их в 1790 году, когда еще свежи были воспоминания о провозглашении независимости Соединенных Штатов Америки[116].

Когда же после освободительных войн против Наполеона единое германское государство так и не было создано, и стремления к реставрации стали ограничивать свободу, рвение в отношении лесопосадок вовсе не уменьшилось. Напротив, по множеству причин для немцев было теперь очень важно заниматься посадкой лесов, сажать деревья в любом пригодном для этого месте. Родился «лесной миф», миф «немецкого леса» с его немецкими дубами и живущими среди них вольными людьми (пусть даже в виде сказочных и мифических образов). Период освободительных войн еще расширил список «лесных героев». Теодор Кёрнер в известнейшем своем стихотворении 1813 года, написанном незадолго до геройской смерти на поле боля, писал: «Что движется там через темный лес / стремясь от горы к горе?». Стихотворение посвящено добровольческому корпусу Лютцова, «черным охотникам», к которому принадлежал Кёрнер и который незадолго до «Битвы народов» под Лейпцигом (16–19 октября 1813) практически полностью был истреблен французами: «Это дикая, бесстрашная охота Лютцова»[117].

<<< Назад
Вперед >>>
Оглавление статьи/книги

Генерация: 0.580. Запросов К БД/Cache: 3 / 1
Вверх Вниз