Книга: История леса. Взгляд из Германии

XVII. Сады в дикой глуши

<<< Назад
Вперед >>>

XVII. Сады в дикой глуши

Несмотря на все усилия власти по планированию и наведению порядка, леса колонизованных регионов Европы с их высокой плотностью населения ждала такая же судьба, как леса других культурных народов в прежние эпохи. К XVIII веку в Западной и Центральной Европе лес перестал определять облик ландшафта. В окрестностях деревень его место давно заняли крестьянские поля и луга. Вокруг городов так же все было открыто, здесь находились хозяйственные земли горожан-земледельцев. Вокруг горных предприятий, кузнечных цехов и дробилен, рудоплавилен, стеклодувных мастерских, лесопилок, бумажных мельниц и т. д. лес был сведен, так же как и вдоль берегов рек на всем протяжении лесосплавных речных ходов. Ближе всего к тому, что мы сегодня назвали бы «устойчивым пользованием»[85], были низкоствольные хозяйства, где регулярно вырубалась столь же регулярно нарастающая пневая поросль. Но они напоминали скорее заросли кустов, чем настоящий лес. Леса, в которых выпасали скот, сильно осветлились. Под воздействием выпаса, продолжавшегося столетиями, а часто даже тысячелетиями, леса превратились в пастбищные, с редкими отдельными деревьями, или даже в пустоши, где разве что кусты можжевельника и терновника напоминали о том, что когда-то здесь был лес. Одиночные буки и дубы, росшие в таких местах, имели странную и даже причудливую форму – с широкой и мощной, сильно разветвленной кроной, узловатым коренастым стволом и развесистыми корявыми ветвями. Но вряд ли участки, где они росли, можно было назвать лесом. Под деревья загоняли свиней, чтобы они кормились желудями или буковыми орешками, так что только редкому желудю или орешку удавалось проклюнуться, чтобы подняться вверх молодым деревом. Сосны во многих местах были «обезглавлены» и выдолблены бортниками, а другие – подсочены, на их стволах висели ведра и мешки, в которые капала смола. Поврежденные деревья засыхали. Мелкие и крупные ветви еще оставшихся деревьев обрубали, более толстые сучья шли в печки, более тонкие вместе с листьями – на веточный корм для скота. Крестьяне собирали лесной опад вместе с почвой – иголки, листья, маленькие веточки, лишайники и мох. В некоторых местностях вырезали целые пласты дерна, они служили подстилкой уже не лесу или пустоши, а скотине в хлеву. Если сено и дерн оставляли в хлеву на зиму, то к ним добавлялся помет животных, и всю эту массу весной выносили на поля, она была превосходным удобрением. Но все эти вещества – и почва, и опад, если бы они оставались на месте и разлагались микроорганизмами, служили бы удобрением самому лесу.

Различные сферы лесопользования, несмотря на все установления, не были четко отделены друг от друга. Так что там, где прошла сплошная рубка, появлялись угольщики или крестьяне и вырубали растущие молодые деревца. Крестьяне также подбирали весь опад, все остатки, вырезали дерн, скармливали свиньям рассыпавшиеся желуди и буковые орешки. И как бы мог в таких условиях подняться молодой лес?

В XVIII столетии на значительной части Европы густых лесов уже не было. Где-то они исчезли чуть раньше, а где-то несколько позже, но общая степень лесистости дошла до минимума. В течение нескольких веков люди занимались колонизацией земель, организацией городов и других стабильных структур, обеспечивающих процветание ремесла и торговли. В результате большая часть лесов была уничтожена, лесные почвы истощены и обеднены, значительные площади заняли различные формы лугов, пустошей и пустырей: на северо-западе Европы и во многих горных регионах на них росли карликовые кустарники, а в теплых регионах на известковых почвах сложились остепненные участки с можжевельником. Активно шли карстовые процессы, почвенная эрозия, ветер приносил в безлесные земли песок, образуя обширные наносы. Даже дюны, которые в течение тысяч лет после окончания ледникового периода удерживались на месте корнями сосен и других растений, снова пришли в движение. Странствующие дюны погребали под собой поля, подворья и даже целые деревни. Привычной формой дикой природы (Wildnis) вместо леса стала пустошь (Heide). Причиной ее возникновения послужили сами люди, хотя они этого и не знали. Одиночество, которым грозила пустошь, вызывало у людей страх, ходить через безлюдную, пустынную глушь боялся не только «Мальчик с пустоши» из баллады Фридриха Хеббеля[86]. Но вызывала она и иные чувства, например, какие сумел выразить Фридрих Гёльдерлин в стихотворении «Написанное на пустоши»[87]. Поэт трепетно ожидает свидания с одинокой пустынью, здесь его ждет встреча с тысячелетними дубами, вблизи которых он чувствует свою причастность к истории. Пейзажи с одинокими развесистыми дубами писал и Каспар Давид Фридрих[88]; с тех пор их стали считать не только особенно живописными, но более того – воплощением традиции и самой природы, тем, что нуждалось и нуждается в защите. Многочисленные пастбищные дубы и буки остаются и сегодня памятниками природы, то есть находятся под специальной охраной.

Особенно ярко иллюстрируют вышесказанное выдержки из труда графа де Бюффона[89] «Естественная история», написанного в 1764–1765 годах и переведенного на немецкий язык Георгом Форстером[90] (в квадратных скобках – комментарий):

…[человек] понуждает живые творения к порядку, подчинению и согласию; он улучшает и украшает природу: обрабатывает, совершенствует ее, делает ее изысканнее. Он удаляет тернии и волчцы[91] [на землях, подвергаемых перевыпасу], высаживает виноград и розы [в садах]. Там лежит пустынная земля, печальная, где никогда не жили люди, где горные вершины затянуты густыми черными лесами. Деревья, потерявшие кору, лишенные вершин, скрюченные, ветхие или потрескавшиеся от старости [все эти формы роста деревьев – следствие чрезмерного пользования!], а другие, число которых еще более, простершись у наших ног, чтобы разложиться на куче уже прогнившего дерева, душат и хоронят под собой готовые взойти всходы. Природа, которая в иных местах девственно блистает, здесь кажется отжившей; Земля, отягощенная руинами того, что сама и произвела, несет здесь на себе не цветущую зелень, а груды отходов и отжившие свой век деревья, отягощенные паразитическими растениями, мхами и губками, нечистыми плодами гниения. Во всех низинах стоят здесь мертвые воды, и нет у них ни стока, ни течения; илистая почва не твердая и не жидкая и потому недоступная, непригодна ни для обитателей суши, ни для обитателей вод. Болота, затянутые водными травами с тошнотворным запахом, питают лишь ядовитых насекомых и служат прибежищем нечистых тварей. Между болотами и отжившими лесами, на холмах, лежит земля пустошей и жалких пустырей, ничем не напоминающая наши луга. Сорные травы [то есть те, которые не поедались скотом], растут там поверх трав добрых, удушая их. Это не та изысканная зелень, которую можно назвать пеной земной, не те цветущие долины, которые издали являют взору свои прекрасные богатства; это дурные растения, жесткие, колючие, цепляющиеся друг за друга травы, которые, кажется, не держатся корнями в почве, а, цепко переплетаясь, все больше высыхая, теснят друг друга, образуя грубое одеяло толщиной в несколько башмаков. Ни улицы, ни селения, ни даже следа разумного существа не увидеть в этой пустыне. Если человек захочет пройти по ней, ему придется следовать тропами диких зверей и быть все время настороже, чтобы не стать их добычей. Их рычание пугает его. Ужас пробегает по спине, даже если эти пустынные долины молчат. Невольно оглядывается он вокруг и произносит: природа отвратительна, она испускает последний вздох. Я, только я один, могу одарить ее жизнью и прелестью.

Примечательно, что текст этот описывает именно признаки чрезмерного пользования. Возникшая в результате окультуривания дикой природы новая «дикая природа», испускающая «последний вздох», снова нуждается в земледельце!

Заложив многочисленные мануфактуры, владетельные князья довели масштабы уничтожения лесов до последнего предела. Ландшафтное планирование, осуществлявшееся ими через лесные наказы и установления, не ставило перед собой цель сохранить леса как эстетическую ценность. Ни малейших попыток перехода к устойчивому лесопользованию, при котором все нуждающиеся имели бы всегда достаточно древесины, и леса стали бы надежной опорой благосостояния, сначала не было. Князья хотели одного: чтобы их леса или те предметы, которые производились с помощью дерева на их мануфактурах, служили источником доходов. При этом работал высший принцип меркантилизма: чтобы поднять благосостояние своей страны, нужно вывозить товаров больше, чем ввозить. Князья делали на своих лесах капиталы. Их подданные за счет лесов выживали. Для самих лесов цели и намерения людей были неважны – так или иначе, они погибали.

Вопреки всему сказанному, многие владетельные князья стремились сохранить свои леса для охоты. Правда, охотничьи леса не были сплошными массивами, плотность дичи была больше всего там, где лес граничил с открытым пространством. Тем не менее лес сохранялся, ведь в охотничьих угодьях князя не разрешалось заниматься лесными промыслами и ремеслами, а уж тем более пасти скотину. Княжеств с суверенным владением было в Центральной Европе, как известно, больше, чем на западе континента, во Франции и Англии, и при этом почти каждый князь хотел иметь свои охотничьи угодья. Видимо, это было одной из причин, почему германские земли, несмотря ни на что, оставались относительно лесистыми. Во всяком случае так казалось иностранным гостям, таким как мадам де Сталь, которая посетила занятую наполеоновскими войсками Германию в первые годы XIX века. Во Франции, стране с более развитыми мануфактурами, леса были вырублены сильнее, а в Англии, где уже в 1800 году полным ходом шла индустриализация, их и вовсе почти не осталось.

Становилось все более ясным, что сохранить определенные лесные участки с помощью одних только княжеских наказов и установлений не получится. Поэтому часть из них пришлось огораживать стенами и заборами – так появились сады (G?rten). В первоначальном значении слово Garten – не цветник, аптекарский огород или плодовый сад, а участок, отгороженный от внешнего мира забором или стеной. Из слова gart/grad в различных индоевропейских языках развились разные понятия, однако все они относятся к ограниченному пространству. Из него образовалось славянское слово «город». Многие названия городов в восточной Европе заканчиваются на «-град», а один из районов Праги – Градчаны – также представляет собой ограниченный участок. На западе Европы это понятие приобрело несколько иное значение – «обнесенный забором участок земли». Однако отграниченные от внешнего мира сады существуют, как и города, только там, где преобладает урбанистическое восприятие мира, где люди стремятся оградить свое жизненное пространство от лежащих вовне диких земель. Поэтому город и сад в истории всегда встречаются вместе, и когда в XIX веке (по большей части не ранее!) в деревнях тоже стали разбивать сады, деревенское население было уже во многих отношениях урбанизованным. Примеры того, как именно следовало закладывать сады и огороды, подавали сельским жителям учитель и священник.

Хотя князья сводили леса и истощали земли, однако же, получив капитал, вели настолько успешную экономическую политику, что возводили на месте старых замков новые дворцы. Вокруг дворцов всегда разбивали сады. Прежде такого не было, монархи Средних веков и раннего Нового времени в садах не нуждались, ведь им принадлежала вся земля, так что им было где охотиться или наслаждаться общением с нетронутым лесом. Разбивая сады, европейская знать подражала образцам прошлого – садам состоятельных граждан Античности и ближневосточных вельмож. Значительную роль сыграли богатые римляне, такие как Плиний. В Новое время сады как огороженное частное владение вокруг виллы были популярны в первую очередь среди состоятельных итальянских горожан, купцов и духовных лиц. Итальянские сады имели четкий порядок, геометрическую форму, в которой каждому дереву, каждому растению отводилось свое место. Важно было, чтобы человек, прогуливаясь по саду, переживал самые разнообразные чувства и ощущения, так что владельцы садов и архитекторы старались закладывать места солнечные и тенистые, сухие и влажные, прохладные и прогреваемые. Создавались открытые солнцу террасы, с которых открывались прекрасные виды, и низкие гроты для уединения.

При создании французских садов ориентировались на итальянские образцы. Но здесь парк (очень большой сад) принадлежал королю, обладающему абсолютной властью. Монарх подражал тому, что ранее было создано процветающими дворянскими домами, такими как семья Медичи, разбогатевшими на основе успешного хозяйствования.

Сад сохранил точную геометрию, но приобрел гигантские масштабы; прямые как шнуры садовые дорожки тянулись на километры, расходясь так далеко, что даже с балюстрады над садом нельзя было различить внешнюю границу. В идеале дорожки должны были вообще не иметь конца, а соединяться друг с другом и пронизывать весь сад, центром которого становился дворец. В таком саду можно было устраивать охоты; специально спланированные обзорные оси служили прекрасным полем для стрельбы, а по прямым дорожкам можно было быстро попасть из одного места в другое. Диких зверей здесь, конечно, не держали, чтобы не повредить клумбы, рощи, живые изгороди и аллеи, созданные с большими затратами и требующие постоянного ухода. Держали их в специально отведенных участках – зверинцах или зоосадах[92]. Но длилось это недолго, дичь сгоняли туда незадолго перед охотой; при открывании решеток животные массой выбегали прямо под ружье хозяина и его гостей – возможно, не самых метких стрелков. Во французском саду высаживалось множество деревьев, кроны которых под ножницами садовников превращались в настоящие произведения искусства, принимали форму шара или иных фигур. Изгороди становились ровными прямоугольниками, аллеи – зелеными арочными сводами, столь приятными для прогулок. Чаще высаживались те виды, кроны которых были особенно послушны садовым ножницам, например, граб, тис и самшит. Искусным планированием и заботливым уходом изнасилованную, истерзанную природу превращали в райские уголки. Французские сады разбивали не только во Франции (в первую очередь в Версале под Парижем), но и в других европейских странах[93]. Монументальные дворцовые сооружения, обширные сады и садовые постройки могли возводиться только там, где уже были сведены леса и (уже) не было деревень. Если вспомнить и осознать, что огромные дворцовые сады Карлсруэ или Шляйсхайма под Мюнхеном выросли фактически на пустырях, легко представить себе, как сильно была в то время разрушена окружающая среда и каких гигантских трудов и затрат стоило ее восстановление и преобразование.

В английских садах, которые устраивали как дворяне, так и богатые горожане сначала в Англии, а вскоре и на континенте и во многих местах в Америке, презирали симметрию и не слишком доверяли садовым ножницам. Однако в основе английского сада лежал не менее строгий план, чем тот, по которому создавали четко оформленные итальянский и французский сады. Здесь тоже насыпали искусственные холмы, копали водоемы, высаживали деревья в одиночку и группами. Однако в соответствии с замыслом им предстояло расти столь же свободно, как пастбищным дубам и букам. Во многих случаях видно, что английские сады разбивали там, куда до этого выгоняли пастись домашних животных, так сделано и в Вёрлице на Эльбе, и в английском саду Мюнхена. Изображения современников свидетельствуют, что ко времени основания парков там росли одиночные живописные деревья. Когда Иоганн Фридрих Абегг[94] в 1797 году, то есть спустя лишь несколько лет после закладки, посетил сад Вёрлиц, он заметил там «высокие, плотные, с густой листвой деревья». Упоминание очень выразительно, деревья эти, безусловно, не были посажены, а росли там сами, и при создании сада были включены в план. Об этих деревьях Абегг пишет: «Таким следовало бы стать облагороженному немцу. Для обретения силы и энергии ему нужно окружить себя предметами сильными, полными покоя, чтобы с могучей полнотой собранных сил выйти в широкий открытый мир…». Могучие деревья, которые далеко не везде можно было увидеть в конце XVIII века, наводили созерцателя на ассоциации и символы, витавшие в воздухе в эпоху зарождения национального сознания.

Некоторые предусмотрительные князья высаживали в своих парках деревья, сулившие экономическую выгоду. Известны прусские посадки шелковицы для разведения шелковичных червей. На территории дворца Сан-Суси в Потсдаме росли инжир и виноград, а по соседству с дворцом Дахау в виде шпалер и аллей сажали плодовые деревья. Во многих парках были дендрарии. В саду дворца Солитюд под Штутгартом Иоганн Каспар Шиллер, отец поэта, разводил плодовые деревья, которые впоследствии раздавали подданным и таким образом они распространялись по округе. В других садах выращивали экзотические деревья. Это ни в коем случае нельзя считать лишь проявлением страсти отдельных дворян и князей к коллекционированию, речь шла скорее о том, чтобы проверить и испытать, какие виды из дальних стран можно сеять и сажать в Европе, какие породы подходят для выращивания искусственных лесов. Фридрих Генрих Майер, вюртембергский лесовед и лесовод, живший в XVIII веке, перечисляет виды деревьев дендрария Хоэнхайма под Штутгартом[95] и пишет:

[…] нужно отметить несколько видов деревьев, для которых наши условия столь хороши, как будто это и есть их родина, и от которых мы в будущем можем ждать не меньшей пользы, чем от наших плодовых, собственно, также чужеземных, деревьев.

И далее:

Тому, кто хочет узнать больше видов дорогих и полезных деревьев, а также тому, кто усомнился бы в успехе их разведения, я укажу на имение герцога Хоэнхайма, и он будет так же очарован этим прекрасным садом, как тот путешественник, который вернулся в Штутгарт после путешествия по Америке – из тех, кто немало повидал американских плантаций, кто и сам занимался попытками подобного рода… Как тот путешественник… он воскликнет с удивлением: «Америка!».

Робинии, бальзамические тополя, американские сосны, мамонтово дерево и дугласия первыми пришли в европейские парки. После того, как выяснилось, что эти деревья благополучно растут и хорошо себя чувствуют, их начали сеять и высаживать, создавая искусственные леса. Причина, почему эти экзотические виды так хорошо приживались в европейских лесах, возможно, кроется в том, что их предки, то есть растения с очень сходной генетической конституцией, в геологические эпохи третичного периода и ранние межледниковые фазы встречались и в Европе, пока не вымерли, не выдержав многократных колебаний климата ледникового периода. Так или иначе, но нет никаких физиологических причин, которые затрудняли бы рост этих растений в Европе, и не удивительно, что они прекрасно освоились. Однако всего этого в XVIII веке еще не могли знать.

Итак, на глухих пустырях, возникших в основном вследствие человеческой деятельности, люди стали создавать цветущие сады. Конечно, они хотели привести в порядок не только эти участки, но и всю свою землю, но удалось это не сразу, ведь истребление лесов множеством мануфактур и фабрик продолжалось вплоть до XIX века. Однако в XVIII веке расцвело новое явление, ставшее духовным антиподом обезображенной природе. Может быть, именно оно помогло европейской цивилизации не оказаться на пороге гибели к концу этого века.

<<< Назад
Вперед >>>
Оглавление статьи/книги

Генерация: 0.746. Запросов К БД/Cache: 3 / 1
Вверх Вниз