Книга: История леса. Взгляд из Германии

XII. Леса средневековых деревень

<<< Назад
Вперед >>>

XII. Леса средневековых деревень

Многие книги по истории лесного хозяйства после нескольких общих и расплывчатых замечаний о лесах предысторической эпохи приступают непосредственно к описанию лесов раннего Средневековья, то есть времени, когда впервые появились письменные сообщения об отношениях между лесом и человеком. Часто кажется, что упомянутые в таких сообщениях населенные пункты действительно первые, и рубки леса тоже первые. Поэтому многие авторы ведут свой отсчет истории леса с описания больших средневековых вырубок, в результате которых «по-настоящему естественный» лесной ландшафт попал в сферу влияния цивилизации.

В этой книге мы «доходим» до Средних веков лишь к главе XII. Ведь никак не в этой эпохе берет свое начало история европейских лесов. В Средние века произошло иное – изменились отношения между человеком и лесом. Поэтому содержание этой главы может показаться несколько неожиданным для читателя, привыкшего черпать знания из книг по истории лесоводства. В первую очередь нужно объяснить, с какой точки зрения необходимо рассматривать эволюцию отношений между деревнями и лесами в Средние века. Это не будет совпадать с общепринятыми представлениями.

На закате Римской цивилизации распространение государственных структур и постоянных поселений в Центральной и Западной Европе не всегда было успешным. Колонизация регионов, население которых прежде вело предысторический образ жизни, не могла осуществиться раз и навсегда. При ослаблении центрального руководства люди могли возвращаться к привычному для них общему порядку: как в прежние времена, строились селения, в них какое-то время жили, а затем бросали, следствием чего было переселение их обитателей. Видимо, такое же действо разыгралось и во время агонии Римской империи, в эпоху так называемого Великого переселения народов. Надо спросить себя, была ли колонизирующая сила римлян настолько велика, чтобы цивилизованные сообщества были не только созданы, но и сохранились на долгое время. Во всяком случае, заложенная римлянами торговая сеть приходила в упадок потому, и прежде всего потому, что ее структуру нарушали или даже полностью разрушали не вполне оседлые народы. Тем самым они сами отсекали себя от торговых и коммуникационных сетей, значение которых было для них, видимо, не вполне понятным. Из городов, а возможно, также и римских форпостов на северо-востоке Германии люди уходили, потому что извне переставало поступать снабжение – зерно, вино, дерево. Если нужен был строительный материал, не оставалось ничего другого, как перенести поселение туда, где еще можно было найти пригодные для строительства высокие прямые деревья.

Заключение о регрессивных явлениях в образе жизни и типе поселений позволяют сделать пыльцевые диаграммы. После Римской эпохи вновь, как и в доримский железный век, наступило время недолговечных поселений. Плотность населения не слишком отличалась от таковой в железном веке, срок жизни поселений был таким же, как в дохристианскую эпоху. Для леса вновь пришло время вторичных сукцессии, то есть на землях, оставленных людьми, вновь стали расти деревья. Из-за этого снова начал расширяться ареал бука – и там, где в римскую эпоху бук отступал, и там, где его прежде вообще не было. Теперь ареал бука дошел до южных границ Скандинавии и до польского берега Балтийского моря.

В эпоху Великого переселения народов градус цивилизации в Европе сильно упал. Цивилизованные, постоянные населенные пункты остались лишь в немногих местах, в основном в Южной и Западной Европе, – там, где не до конца разрушились созданные в римское время торговые сети. Только там продолжалась и письменная традиция. Эти письменные свидетельства, появившиеся под защитой цивилизации, дают понять, что нестабильный образ жизни, распространенный в центре, на севере и на востоке Европы, воспринимался как угроза. Кочевые народы то и дело вторгались в область цивилизации. При этом совсем не обязательно приписывать кочевникам воинственные намерения, что и сегодня происходит, когда их называют «вандалами». Вполне возможно, что они передвигались исключительно в поисках места, где собирались жить ближайшие десятилетия. Большая часть «переселений народов», вероятно, не задевала ареал цивилизованных (оседлых) народов, а осуществлялась на территории нецивилизованных варваров. Цивилизованные историки не понимали, зачем «переселялись» варвары – так же, как несколькими веками ранее не понимали этого Геродот и Тацит. Ясно было одно: варвары, то есть нецивилизованные люди, переселялись, и почему они это делали, объяснить никто не мог. До сегодняшнего дня существуют лишь попытки объяснений, эта книга – не исключение.

За пределами Средиземноморья цивилизация вновь стала набирать силу прежде всего на западе Европы, во Франции. Волны колонизации – процесса, целью которого было распространение цивилизации и создание государственных, поддающихся учету и контролю стабильных структур и отношений, устремлялись оттуда к востоку. Часто можно прочесть, что в ходе колонизации заново распахивались давно заброшенные земли, причем приходилось расчищать их от леса, прежде всего в так называемые периоды рубок. Но это не так. Речь шла скорее о переводе прежней системы, с ее «бродячими» поселениями, в систему средневековых, полностью закрепленных на одном месте деревень. О них рассказывают ранние письменные источники: селения получали в дар, покупали, занимали, но не основывали в прямом смысле слова, а только переводили из временных в постоянные.

Прочная связь с определенным местом создавала условия для совершенствования методов обработки почвы (например, организации трехпольной системы земледелия), так что оставались излишки продукции, которые шли в качестве оброка феодалам. Феодалы, в свою очередь, управляли всем процессом колонизации; без их воздействия деревни не оставались бы на одном месте. Для успеха колонизации феодалы и крестьяне должны были работать рука об руку, а прочная государственная (королевская) власть должна была не только поощрять этот процесс, но служить ему полной опорой и поддержкой. В таком случае всем участникам этого действа интенсификация сельского хозяйства приносила пользу. Крестьяне получали большие урожаи. И даже если в Средние века их зависимость от землевладельцев росла, и они и вправду, как считается, были бедными и бесправными, тем не менее через налаженную землевладельцами систему торговли они получали лучший, чем ранее, инвентарь, например, железные плуги и топоры. Хороший инвентарь требовался не только потому, что нужно было рубить лес, но и потому, что землю, которую столетиями или тысячелетиями обрабатывали по доисторическому типу, нужно было готовить к более долгосрочному пользованию.

Землевладельцы жили за счет оброка, который получали из «своих» деревень, и продавали те продукты, которые не могли потребить сами. Они организовывали торговлю и, очевидно, должны были гарантировать ее безопасность (о чем, вероятно, забыли иные «рыцари-разбойники» (Raubritter) более поздних времен). К замкам феодалов часто примыкали мельницы с их дробильными, кузнечными установками или пилами, плотины, мельничные запруды и проч., основание и содержание которых было делом непростым. Деревни, представлявшие собой политические и экономические центры, дополняли ансамбли из замков и мельниц и соединяли их в одно целое.

Феодалы колонизовали земли не только с санкции, но часто и по поручению короля, который видел в освоении земель одну из своих обязанностей. Светские и духовные землевладельцы становились главной опорой политической, экономической и вдобавок духовной стабильности в новоосваиваемых землях. Карл Великий в «Капитулярии о поместьях» («Capitulare de villis») 795 года определил, что каждый хозяин земли обязан следить за тем, чтобы на заброшенных полях не рос, как ранее, лес[48]. Говоря языком естественных наук: нужно было остановить вторичную сукцессию лесов на бывших сельскохозяйственных землях. Обращение с полезными площадями должно было стать экономически обоснованным.

Это требование было стержнем всего колонизационного проекта, и тщательность его выполнения подтверждается данными пыльцевого анализа. Там, где начиналась колонизация «целины», то есть появлялась цивилизация и поселения не подлежали переносу, переставал распространяться бук, поскольку, как правило, вторичная сукцессия лесов прекращалась. К началу распространения средневековой цивилизации ареал бука достиг своего максимума, дальнейшее расширение его стало невозможным.

В деревнях и на землях крестьянских общин (Flur) стали выделяться постоянные частные поместья. Первоначально в земли общин входили только пашни. Постепенно к ним добавились заложенные с большими вложениями луга (их приходилось мелиорировать при помощи систем канав и удобрять), а также фруктовые сады, виноградники и посадки хмеля. Их наличие имело смысл только поблизости от постоянных селений.

Все это составляло внутреннюю часть общинных земель, опоясанную внешним кольцом леса, как правило, находящегося в общем владении. Для крестьян этот лес был альмендой[49], то есть им мог пользоваться любой член общины. Однако одновременно с этим он входил в зону, контролируемую феодалом, к которой относились как «внутренние», так и «внешние» угодья. Поэтому феодал чувствовал себя хозяином и в отношении леса и претендовал на право определять, что будет с этим лесом происходить. Здесь кроется корень многочисленных конфликтов между лесопользователями, постоянно происходивших в течение нескольких последующих столетий, – не было четко установлено, является ли лес альмендой деревни или же он является форстом[50] (лесным владением) землевладельца. Он был и тем, и другим.

Лес за пределами общин воспринимался как неосвоенное, дикое пространство, грозное и глухое, «антимир» не только в абстрактном смысле. Дикие звери, такие как волки и медведи, обитавшие в лесах, были вполне реальной опасностью. Показательно, что знаем мы о них в первую очередь из сказок и преданий. Из документальных источников, однако, явствует, что в Средние века, а особенно в раннее Новое время, волки в Центральной Европе встречались лишь единично. О волчьей охоте велись книги, то есть сведения о ней или о том, когда она планировалась, передавались последующим поколениям. Очевидно, была она не рядовым событием, происходила редко, вероятно, даже не каждый год. Видимо, в Средние века «дикие звери» встречались в среднеевропейских лесах не так часто, как кажется при чтении сказок братьев Гримм. Может быть, «дикие звери» служили скорее обобщением всего того, чем грозило человеку неосвоенное дикое пространство. Ведь в сказках и преданиях речь идет порой и о других опасных «дикарях»: гномах и карликах, великанах и исполинах, ведьмах и колдунах; были в лесу «разбойники», бродила призрачная «дикая охота». Вполне возможно, что страх перед всеми этими существами относился к нецивилизованным людям, которые сопротивлялись колонизации, не желали входить в состав цивилизованного государства и сохраняли прежний, пришедший из глубин истории образ жизни. В сказаниях герои порой переходили из дикого мира в цивилизованный, например, Парсифаль [51], или наоборот, уходили на какое-то время в дикие миры, как Тристан [52].

Колонизация продолжалась в Центральной Европе несколько столетий. Начавшись в раннем Средневековье, она завершилась уже в Новом времени. То и дело случались столкновения между представителями двух миров – цивилизованного и варварского. О них рассказывают предания из горных регионов, где колонизация продвигалась медленнее, чем на равнинах. Горные леса еще долго служили надежным пристанищем «дикарям» и «язычникам». Особенно долго длилась колонизация в Финляндии, где представления «Калевалы»[53] о дикарях живы в народе и до сих пор.

Сельское население занимало новые земли, отодвигая от себя лес, – свой антипод, противомир. За состоянием пашен, конечно, следили по всем правилам, и поднимающуюся там поросль старательно убирали. Но людям постоянно требовалось больше леса, чем его подрастало на общинных землях. Поэтому сельскохозяйственные площади постепенно расширялись за счет лесных. Дрова в первую очередь рубили в самых ближайших лесах. Если эти участки не шли затем под пашни, то деревья продолжали расти. Через несколько лет, когда отросшие ветки достигали толщины в человеческую руку, их снова срубали, и оставшиеся пни за счет мощной корневой системы вновь давали обильную поросль. Такое пользование превращало лес в низкие многоствольные заросли – низкоствольный лес (Niederwald). Некоторые виды, такие как граб, лещина, береза, липа и даже тис переносили периодические рубки лучше других, так что там, где люди регулярно рубили дрова, эти виды преобладали. Другие реагировали хуже, например, буки, о чем уже говорилось выше. Пыльцевые диаграммы отчетливо показывают, что они не только перестали распространяться, но и количество их уменьшилось.

В раннем Средневековье еще не существовало окультуренных пастбищ для скота и вообще лугов. Скотину, как и прежде, выгоняли для выпаса в лес. Между участками леса, где пасли скот, то есть пастбищными лесами (Hutewald, Hudewald, Hutwald), и низкоствольными лесами не было четких границ, как не было и четких границ между сферами лесопользования. Во всех этих лесах, как и в прежние времена, собирали зимний веточный корм. Люди ходили далеко в лес, если им что-то требовалось, загоняли скот так далеко, как считали нужным, но наиболее интенсивно всегда использовали ближайшие окрестности селения – это просто экономило силы.

Поскольку пасущиеся животные скусывали листья, побеги и плоды одних видов растений, пренебрегая другими, то постепенно распространились виды, которые животные не любили. В пастбищных лесах преобладали можжевельник, колючник, падуб, сосна, вереск и дрок. Если интенсивный выпас продолжался долгое время, то лес уже и лесом быть переставал, превращаясь в открытый выгон, пустырь или пустошь (Heide).

Оставшиеся деревья росли трудно. Животные объедали побеги, которые снова отрастали, и животные их снова и снова объедали. Со временем на пастбищах формировались усеянные шрамами от скусов, обильно ветвящиеся деревья с активно растущими во все стороны молодыми побегами. Часть таких деревьев постепенно отмирала, не выдерживая подобной нагрузки. А если растение было достаточно сильным, чтобы в течение долгого срока противостоять копытным, то через определенный период оно выгоняло вверх основной побег, который поднимался настолько высоко, что корова или овца уже не дотягивались до его верхушки. Листья с боковых побегов животные по-прежнему объедали. Основной побег формировал ствол, форма роста которого отражала судьбу пастбищного дерева – коренастый, неровный, покрытый шрамами. Если дереву удавалось сформировать полноценную крону, то коровы и овцы отъедали нижние ветви. Со стороны кажется, что крона такого дерева подстрижена снизу с помощью садовых ножниц и линейки. Все листья и побеги, до которых могло дотянуться животное, постоянно скусывались, и получалась так называемая «кромка скусывания».

Особо ценные деревья люди с давних пор старались щадить. К таким в первую очередь принадлежал кормилец-дуб: осенью под него загоняли свиней, чтобы они поедали желуди, которые опадали сами или которые люди сбивали длинными палками. Свиньи, с одной стороны, тормозили естественное возобновление дуба, ведь большая часть плодов поедалась, но, с другой стороны, все желуди свиньи собрать, конечно, не могли, и не найденные отлично прорастали в перерытой, разрыхленной, удобренной почве. На выгонах, где в течение долгого времени выпасался скот, росли большие пастбищные дубы-одиночки с широкой раскидистой кроной (Hudeeichen). He трогали дубы и во многих лесах, где рубили граб, лещину и березу, и они, как великаны, возвышались тогда над окружающими низкоствольными зарослями. Так формировались «среднествольные леса» (Mittelw?lder), в которых одиночные дубы вырубали лишь изредка, когда возникала нужда в строительном материале.

У других видов деревьев постоянно, в качестве зимнего корма для скота, использовали и ветви, и листву. Особо высоко ценились вязы, липы и ясени. У них регулярно обрезали ветви, несущие наибольшее количество листьев. Вновь отрастающие побеги постепенно формировали шарообразную крону, напоминающую крону безвершинной ивы (Kopfweide)[54]. Из одиночно стоящих возле дорог или на выгонах вязов, лип и ясеней, высоких деревьев, как правило, не вырастало.

Жители деревень использовали также лесную подстилку – лиственный опад, отмершие и живые наземные растения, ветви, мох. Опад собирали специальными граблями и использовали в хлевах как подстилку для скота. Вырезали даже целые пласты богатой перегноем дернины, применяя их в качестве утеплителя и опять же как подстилку в хлевах и конюшнях.

Если срок жизни средневековой деревни был достаточно долгим, то она постепенно окружалась кольцом, внутреннюю часть которого составляли поля, луга, сады и огороды, а более широкую внешнюю – экстенсивно используемые низкоствольные и среднествольные леса и лесопастбища, не отделенные от лесов никакими границами. Еще дальше от деревни простирались леса, которые хотя уже не были нетронутыми, однако использовались крестьянами мало или почти не использовались и потому оставались «настоящими лесами». Но и их площади сокращались, поскольку жителям деревень требовались новые полезные земли. Землевладельцы более или менее активно выступали против этого.

С разрешения землевладельца крестьяне могли расчищать в лесах специальные площадки, изолированные от основного массива общинных земель, огораживая их и распахивая или превращая в луговые пастбища. В средневековой Пруссии крестьяне периодически заключали с землевладельцами договоры о расчистке в лесах временных полей, которые забрасывали, когда нужда в них отпадала. Такую форму циклического хозяйства называли «шеффельной» (Scheffelwirtschaft).

Часть лесных земель, возможно, никогда не была во владении знати, оставаясь в свободном пользовании крестьян. Эти участки – общинные леса использовались общинами-марками[55]. В Пфальце, например, известен обширный лесной массив Хайнгерайде, поделенный когда-то окрестными крестьянами на 16 участков. Несколько общин образовывали путем соглашения объединения – консорты. Вправду ли общинные леса, площади которых периодически перераспределялись по жребию между членами общины, возникли именно на бесхозных площадях – предмет давних споров, возможно, появление отдельных общинных лесов восходит к различным историческим процессам. Некоторые общинные леса, вероятно, находились в формальном владении феодалов, но они оставляли за собой лишь отдельные права, например, право на охоту, а права на все остальные пользования передавали членам марки или консорта. В других марках землевладелец сам мог стать членом сообщества пользователей леса, возможно, Primus inter pares («первым среди равных»). Ранние стадии истории общинных лесов уходят во тьму веков, о них известно мало, письменные источники сведений на эту тему не содержат. Ясно одно: общинные леса использовались крестьянами во все времена более свободно, чем те, которые входили в собственность знатных землевладельцев в качестве форстов или заказников.

Как правило, общинному управлению подлежали и лесо-польные переложные системы, когда одна и та же площадь использовалась какое-то время под поле и (или) выгон, а затем для получения древесины. Эти формы хозяйства, оставившие характерные следы в облике многих ландшафтов, были особенно развиты по окраинам сельскохозяйственных земель, часто на крутых склонах, не поддающихся террасированию, или на маломощных почвах. Наиболее известной лесопольной формой были «хауберги» (Haubersgwirtschaft) в Зигерланде (Северный Рейн – Вестфалия) и близ сегодняшнего Дилленбурга. Такая форма пользования не только обеспечивала крестьян дровами и продуктами, выращенными на полях, но и поставляла сырье для ремесленных предприятий, то есть не относилась к типичным лесопольно-пастбищным переложным хозяйствам.

В более типичном виде такое хозяйство было представлено в других регионах. От него остались звучные топонимы: Auf den Reutfeldern (букв. «на расчищенных от леса полях»), Reuten (букв. «расчистка леса») или R?tten в Швейцарских Альпах и Шварцвальде. Люди в таких местах жили за счет рубки горных лесов (Reutwald). В Оденвальде (?den – корчевать, сводить лес) было лесопольное хозяйство, в рейнских Сланцевых горах (Schiefergebirge) «дикие земли» (Wildland) вводились в цикл «швандхозяйства» (Schwandwirtschaft – «склоновое» хозяйство). В Эйфеле такой тип пользования называли «шиффель» (Schiffelwirtschaft), на Мозеле – «ротт» (Rottwirtschaft). В Литве использовалось понятие «швенде» (Schwendewirtschaft). В среднем течении Рейна (Mittelrhein) такие территории назывались «роттовые земли» (Rottl?nder), «роддовые заросли» (Roddb?sche) или «угольные живые изгороди» (Kohlhecken), в Баварском лесу – «березовые горы» (Birk- или Birkenberge). Сходный тип пользования был распространен и в удаленных регионах Альп, например в Штирии (Steiermark), а также в Финляндии, Северной Швеции и на Пиренеях.

Во всех этих формах лесопольного хозяйства на выделенной для него площадке выкорчевывалась древесная растительность возрастом примерно 10–20 лет. Ее пускали на дрова либо поставляли углежогам. Древесный мусор, оставшийся на площадке после заготовки, собирали в кучи и поджигали. Иногда хворост и листву – как свежую, так и опавшую, – не сгребали, а сжигали как есть, палом. На склонах Ройтбергов в Шварцвальде раскладывали сухие ежевичные стебли, они прекрасно горели, и пал распространялся легче. Золу распределяли по всей площадке, удобряя ею почву. В следующие один-три года без перерыва здесь сеяли неприхотливые виды культурных растений, прежде всего рожь, овес или гречиху – «буковую пшеницу» (Buchweizen)[56], на крутых склонах вместо этого могли пару лет пасти скот. Возможно было и чередование выпаса с посевом. Затем всю сельскохозяйственную деятельность прекращали, предоставляя площадку деревьям. Тогда здесь стремительно набирала высоту пневая и корневая поросль, прорастали случайно занесенные семена. Порой люди «помогали» лесу, рассевая на полях вместе с семенами злаков и семена деревьев. Хлеб в этом случае приходилось осторожно убирать серпом, высоко срезая стебель, чтобы не повредить подрастающие деревца. А когда деревья набирали достаточный рост и толщину, крестьянская община начинала весь цикл пользования заново.

Модель «хаубергов» в Зигерланде была еще более сложной. Здесь перед рубкой дубов с них сдирали кору. Ее оставляли сохнуть на деревьях, а потом снимали и использовали как дубильное корье. Затем уже рубили деревья, древесина шла прежде всего на нужды горнорудного дела: в качестве крепежного материала при строительстве шахт, а также (уже в виде древесного угля) для выплавки руды. Хауберговые хозяйства были ориентированы на металлургические производства, потребности сельского хозяйства и крестьянского быта уходили на второй план. Как и при других сходных типах пользования, на хаубергах после сбора дров порубочные остатки поджигали, зола служила удобрением. Затем следовала фаза полеводства и выпаса. Такие места называли «дроковые рощи», так как на интенсивно используемых хаубергах древесная растительность практически исчезала, за исключением дрока. Отросшие побеги дрока стелили скоту в хлевах и стойлах.

Итак, все лесопольные системы сходны в том, что на одном и том же месте чередовались полеводство, выпас и рубка древесины, а порубочные остатки сжигались для удобрения почвы. Однако огонь при этом не использовался для сведения леса, то есть огнево-подсечное земледелие как таковое здесь отсутствовало. Огнево-подсечные системы в Центральной и Западной Европе практически никакой роли не играли, ведь распространенные здесь деревья не так легко горели, за исключением сосны, ели и, может быть, в особенно жаркие сезоны, березы. Кроме того, сжигать лес просто не имело смысла, ведь при этом пропадало бы даром важное сырье и топливо.

В Северной и Восточной Европе, видимо, сложились совсем другие условия. Там росло много сосны и березы, которые в сухое жаркое континентальное лето легко воспламеняются, так что можно сжигать целые лесные массивы. Важно и то, что из-за очень малой плотности населения здесь никогда не ощущалось недостатка в древесине. И действительно, в литовском тексте начала XIX века, где описывается хозяйство «швенде», упомянуто, что на расчищенных от леса полях всходили в первую очередь семена сосны. Когда деревья дорастали до высоты около двух метров, достаточно было поднести к их смолистым зарослям факел, чтобы они вспыхнули.

Огнево-подсечное земледелие в самом точном смысле слова применяется в тропиках. Там не нужны дрова для отопления жилья. Чрезвычайно буйная растительность высасывает из земли все минеральные вещества, так что почвы очень бедны. Если не удобрять почву, сжигая на больших площадях растительность, земледелие не имеет никаких перспектив.

Высказывалось мнение, что лесопольные системы представляют собой очень древнюю форму сельского хозяйства. Но это не так. Куда вероятнее, что они появились в более позднее время как специализированные формы экономики. Дело в том, что молодую пневую или корневую поросль можно вырубать только железным топором, а скудные почвы на каменистых грунтах можно обрабатывать только железными инструментами – плугом, мотыгой. Соответственно до появления железа лесопольных систем в таком виде быть не могло. Поэтому модель переложной системы нельзя переносить на более давние эпохи, в первую очередь это касается сложной, настроенной на интересы промышленности системы хаубергов. Она никак не вписывается в экономические условия предшествующих эпох. И действительно, ее история прослеживается с начала железного века.

Есть и другие неточности в представлениях об отношениях между ранними поселениями и лесом. Вновь и вновь, прямо или подсознательно, повторяется мысль о том, что колонизация в Средние века начиналась в невозделанных землях, где господствовали нетронутые леса. Например, в книге «История леса в Старой Баварии» Йозефа Кестлера [K?stler, 1934] есть тезис, который и сегодня встречается в литературе по краеведению и истории лесного хозяйства: «Заселяя новые земли, баварские колонисты сводили лес при помощи огня, мотыги и плуга. О начале активных рубок лесов рассказывают документальные свидетельства». В таких текстах сокрыто много фантазии. К ней прибегали для того, чтобы увязать друг с другом немногочисленные свидетельства. И хотя представления Кестлера и многих других ученых уже давно пересмотрены, их продолжают переписывать. Однако процесс заселения земель протекал иначе. Во-первых, люди не обязательно сначала «въезжали», чтобы постоянно поселиться на местности под руководством центра. Они вполне могли жить там и ранее, по старым правилам и резонам, то есть перемещаясь с место на место. Как и в старые времена, при основании поселения сводили лес. Но в отличие от прежнего порядка, очищенные от леса площади не забрасывали и люди не уходили. Кроме того, эти рубки становились достоянием письменных свидетельств, хотя то же самое происходило в прежние столетия или тысячелетия. Безусловно, огонь в «борьбе с лесом» особенной роли не играл. Мысль о применении огнево-подсечного метода – умозаключение родом из XIX века, сделанное исключительно по аналогии, так как в это время сводили в основном тропические леса в колониях, где лес действительно выжигали. Из этого был сделан вывод, что тысячелетием раньше процесс колонизации шел так же – а как же иначе? Но лес, который вырубали в раннем Средневековье, столь же мало можно считать «первичным», как и тот, который вырубали тысячелетиями ранее: в Средние века в Европе только в удаленных горах могли еще сохраняться леса, не затронутые деятельностью человека. В действительности же рубки леса, которые вели средневековые землевладельцы-колонизаторы, отличались от более ранних крестьянских тем, что, во-первых, фиксировались в письменных документах, а во-вторых, люди уже не покидали освоенных земель, и лес не возобновлялся.

Колонисты Средних веков воспринимали земли, возделанные в прежние эпохи, но не колонизованные и пока не включенные в цивилизацию, так же как Тацит, а историки более позднего времени сочли их мнение «свидетельством очевидцев». Тацит считал земли германцев неколонизированными, а европейцы Средних веков считали нецивилизованными славян и другие народы, жившие к востоку от них и придерживавшиеся старых устоев. Освоение областей, занятых этими народами, расширение государства на восток были велением времени. О колонизации восточных земель у нас сохранилось больше свидетельств, чем о колонизации западных, потому что она проходила позже и фиксировалась в большем количестве документов, а кроме того, государственное управление стало более жестким, империя и королевская власть в высоком и позднем Средневековье усилились в сравнении с ранним. То, что писал Фридрих Магер[57] в своей «Истории леса в Пруссии» [Mager, 1960] о колонизации восточных земель 1280 года – такая же полуправда, как и высказывания Тацита: «Когда немецкий рыцарский орден вошел в Пруссию, он увидел перед собой землю, которой придавали тяжелый и мрачный характер растущие на ней леса и чащи». Магер понимал, что страна населена людьми, но не представлял себе, как могли выглядеть поселения, образ жизни, формы природопользования на земле, еще не освоенной колонизаторами. Не один же темный лес можно было там увидеть! Суть колонизации во многих случаях состояла не в том, чтобы вырубить темные первобытные леса и осушить болота, а в том, чтобы перевести земли, возделываемые прежними циклическими методами, в разряд цивилизованных территорий. Колонизация не была прямой причиной роста численности населения, однако в колонизированных землях численность населения действительно росла, потому что повышались урожаи, и один и тот же участок земли мог прокормить большее число людей.

Роберт Градман, Отто Шлютер[58] и другие ученые составили карты распределения лесов раннего Средневековья – эпохи до начала колонизации. Они хотели показать на них лесные и безлесные территории и выразить в процентах, когда и какая часть страны лишилась своих лесов. Такие представления, сколь бы привлекательными они ни казались, полны иллюзий и ведут в тупик. На картах запечатлены только те известные предысторические населенные пункты, вокруг которых земля была превращена в «безлесную». Но поселения предысторического времени и еще более ранних эпох нельзя отобразить на карте таким образом, ведь они никогда не заселялись все одновременно, они были временными. То здесь, то там лес рубили, то здесь, то там лес возобновлялся, так что «населенные земли» в целом ни в коем случае нельзя считать безлесными.

Кроме того, ни одна из этих карт не учитывает все населенные пункты, существовавшие когда-то, ведь археологам удается найти следы лишь некоторых из них. Остатки многих других давно разрушены ветром и водой, третьих – погребены под многометровой толщей ила и гальки. В ранние периоды истории вообще не было четкой границы между лесом и безлесным пространством. Поскольку люди в разных местах продвигались вглубь леса, а лес, в свою очередь, в разных местах «брал реванш», то граница между лесом и открытым пространством никогда не была постоянной и только в отдельных местах представляла собой четкую линию.

Колонизация означала закат «чисто сельского», изолированного хозяйства. Для ее реализации землевладельцы должны были развивать инфраструктуру. Для стабильной жизни везде требовались железные орудия, и нужно было доставлять железо туда, где его не было. Лес тоже нужно было привозить туда, где его было мало. Особенно ярким примером могут быть речные долины и болота по берегам морей. Для защиты населенных пунктов от наводнений там нужно было строить дамбы и запруды. Возведение надежных плотин и запруд со шлюзами, воротами для спуска воды и фашинами[59] требовало огромных объемов древесины. А леса на побережьях было мало, и без торговых контактов было не обойтись.

Средневековые деревни теряли экономическую автономность. Излишки продукции по торговым путям отправляли туда, где их не хватало. За устройство, поддержание и безопасность торговых путей отвечали землевладельцы. Они вкладывали в это немалые средства. По берегам рек и вдоль крупных дальних дорог, проходивших через горы или небезопасные лесные массивы, вырастали укрепленные замки. Они давали защиту путешественникам и перевозимым товарам, поддерживая тем самым колонизацию. Первоначальный смысл этих сооружений через какое-то время позабылся; некоторые из них были перестроены во дворцы, другие ушли в забвение, потому что дороги, на которых они стояли, утратили значение главных проезжих путей. Но исходно они строились как реальные и символические крепости для защиты от лесных дикарей. Такими были замки на Рейне, Дунае, Эльбе, Неккаре и Мозеле, в Гарце и Шварцвальде. Такими же были крепости в финских лесах. Ту же роль играли и форты американского Дикого Запада.

<<< Назад
Вперед >>>
Оглавление статьи/книги

Генерация: 0.557. Запросов К БД/Cache: 3 / 1
Вверх Вниз