Warning: date(): It is not safe to rely on the system's timezone settings. You are *required* to use the date.timezone setting or the date_default_timezone_set() function. In case you used any of those methods and you are still getting this warning, you most likely misspelled the timezone identifier. We selected the timezone 'UTC' for now, but please set date.timezone to select your timezone. in /home/admin/web/ours-nature.ru/public_html/new_site/book_print.function.php on line 421
Горилла / Жизнь животных в рассказах и картинках по А. Брэму / Библиотека / Наша-Природа.рф

Книга: Жизнь животных в рассказах и картинках по А. Брэму

Горилла

<<< Назад
Вперед >>>

Горилла

Горилла почти такого же роста, как человек, но значительно шире в плечах. Короткая шея, длинное, крепкое, широкое туловище, мощная грудная клетка, сильные передние конечности, слегка согнутая спина, очень длинные кисти и ступни, соединенные особой складкой кожи средние пальцы рук и ног — вот характерные признаки гориллы. Вследствие того, что у гориллы очень выступают лобные кости, линия ее бровей выдается вперед. Небольшие глаза глубоко посажены. Плоский нос вдавлен посредине и значительно расширен. Лицо широкое; довольно толстые губы не так подвижны, как у других человекообразных обезьян, и больше походят на человеческие. Уши отодвинуты далеко назад и лежат на одном уровне с глазами; они тоже похожи на уши человека больше, чем у других обезьян. Лицо, начиная от бровей до подбородка, голое; уши, кисти и ступни с боков и снизу тоже голые. Остальное тело покрыто шерстью довольно равномерно. Шерсть черная или темносерая, гладкая, довольно длинная и густая, слегка волнистая на затылке, плечах и бедрах. Зубы у гориллы крупные, особенно клыки и задние коренные.

Горилла водится в тропических областях Африки — от Гвинейского берега до области Великих озер, населяя самые глухие леса. Но встречается эта обезьяна повсюду редко. Гориллы различных местностей имеют некоторые отличительные признаки. Поэтому зоологи описали и дали название нескольким видам горилл.

«Негры склонны все преувеличивать, — говорит Брэм. — Вначале я от них наслушался разных рассказов о дикости горилл. Но, расспросив настоящих охотников, я узнал, что свирепость этих животных преувеличена. Не трогайте гориллу, и она сама не тронет вас, говорят охотники. Если ружье дает осечку или обезьяна только ранена, она обращается в бегство. Случается, однако, что, яростно сверкая глазами, с отвисшей губой, дыбом вставшими на голове волосами, она кидается на противника. Нападает она всегда на четвереньках. Горилла, повидимому, не отличается проворством — туземные охотники часто убегают от нее.

Известный рассказ о том, что горилла в состоянии прокусить дуло ружья, не представляет собой ничего необыкновенного: всякое большое животное с крепкими челюстями может сплющить зубами дуло. Леопард — более свирепое и более опасное животное, чем горилла, а шимпанзе тоже может броситься на человека, когда тот нападает на него. Итак, я не имею никакого основания предполагать, что горилла более свирепа и более склонна нападать на человека, чем другие звери, которые, так же как обезьяна, осмотрительны и умеют пользоваться своим чутьем и слухом, чтобы уйти от преследований».

Гориллы живут семейно. Они бродят по лесам, отыскивая пищу, и ночуют там, где застают их сумерки. Поэтому каждый вечер они строят новое гнездо на высоте 5–6 метров на больших, крепких деревьях. Гнездо это расположено на первом разветвлении более толстых сучьев и сложено из длинных ветвей. Детеныши и мать отдыхают ночью в гнезде, а отец проводит ночь, сидя скорчившись у дерева и прислонясь к нему спиной. Так он охраняет свою семью от нападения леопардов. В сухое время года, когда в глубине лесов нехватает воды и пищи, гориллы делают набеги на плантации местных жителей и так же опустошают их, как и другие обезьяны. Частыми выстрелами из ружей в большинстве случаев удается прогонять горилл.

Немецкий охотник Коппенфельс рассказывает, как он в первый раз убил гориллу:

«Около часа я ждал напрасно. Стало заметно смеркаться. Меня очень больно жалили москиты. Я хотел было покинуть свой пост около дерева, как вдруг из-за акации послышался легкий треск. Выглянув из-за ствола, я заметил семью горилл. Они собирали плоды. Это были родители и два детеныша; старшему было лет шесть, а младшему около года. С трогательной любовью мать заботилась о меньшем. Отец, напротив, заботился только об утолении собственного голода. Лучшие плоды, которые лежали на земле, были, вероятно, съедены. Самка, быстро вскарабкавшись на дерево, стала его трясти, а горилла-самец, продолжая жевать, отправился напиться к ближайшему роднику. Я не спускал с него глаз. При появлении этого животного я было испугался, вспомнив рассказы местных жителей. Но мое волнение исчезло, когда горилла-самец, приблизившись к берегу ручья, начал обнаруживать беспокойство и внимательно смотреть в ту сторону, где росло скрывавшее меня дерево. Однако слишком поздно почуял он близкого врага. Прицелившись, я уже следил за каждым его движением. Раздался выстрел. Не успел еще рассеяться дым, как я уже вложил в ствол ружья новый патрон и стал ждать нападения животного. Мой спутник, один из местных жителей, дрожа, стоял позади и держал второе ружье наготове. Нападения, однако, не последовало. Горилла-самец, пораженный насмерть, упал лицом вниз. Детеныши, испустив отрывистый крик, бросились в чащу; мать соскочила с дерева и последовала за ними. Я был до того возбужден, что не успел выстрелить в нее».

Немного спустя Коппенфельс застрелил еще одну гориллу. «Я шел, — рассказывает Коппенфельс, — в сопровождении своих носильщиков по узкой лесной тропинке. Вдруг позади меня раздался крик носильщиков: „Берегись, господин: большая горилла!“ Носильщики бросили свою ношу и убежали. Я был ошеломлен этим криком. Только тогда, когда в стороне от меня раздалось глухое рычание, я увидел шагах в пятнадцати приподнимавшуюся огромную темную массу. Это была самая большая горилла, какую я когда-либо видел, и первая, которая не обратилась в бегство. Воспользуйся она моим смущением, и я бы погиб. Я поднял двустволку. Тут грозный рев превратился в лай, всклокоченные на голове волосы у гориллы встали дыбом. Мой страшный противник, казалось, готовился к нападению. Если бы я во-время осторожно удалился, то, я уверен, горилла не напала бы на меня; но не таково было мое намерение. Вполне овладев собой, я спокойно и уверенно прицелился ей в сердце. Раздался выстрел; животное подскочило и, завертевшись на месте, упало лицом вниз, раскинув руки. Падая, горилла ухватилась за лиану толщиной в 5 сантиметров, и сила этой обезьяны была до того велика, что она сорвала не только лиану, но еще несколько сухих и зеленых сучьев. Весила горилла по крайней мере 200 килограммов; ее тело было длиной в 1,9 метра».

Попытки перевезти в Европу молодых горилл очень долго не удавались: животные умирали по дороге. В семидесятых годах прошлого столетия доктору Фалькенштейну, долго жившему в Африке, удалось привезти в Берлин и поместить в Берлинский зоологический парк молодую гориллу.

«Однажды, — рассказывает Фалькенштейн, — я, войдя в магазин португальца Лаурентино, увидел привязанную к большим весам молодую гориллу. Это был молодой самец. Он имел довольно жалкий вид. До сих пор он почти не дотрагивался до лесных плодов, которые ему предлагали. Негр, застреливший гориллу-мать, несколько дней назад привез его из внутренней части страны. Лаурентино, от имени всех своих соотечественников, которых я лечил, просил меня принять обезьяну в подарок.

Когда я пришел домой, первой моей заботой было достать лесные плоды и приобрести козу. Понятно, с каким напряженным вниманием следил я за попытками гориллы приняться за еду и какое почувствовал облегчение, когда увидел, что она не только с большим удовольствием стала пить молоко, но принялась и за плоды. Довольно долго моя горилла была еще до того слаба, что засыпала во время еды и б?льшую часть дня спала, свернувшись в углу. Мало-помалу она стала привыкать к плодам культурных растений — бананам, гуайавам, апельсинам, манго. По мере того как прибывали ее силы, она чаще присутствовала за нашим столом и начала есть все, что подавалось. Видя, как она постепенно привыкает к разной пище, мы стали надеяться благополучно перевезти ее в Европу.

Говорят, что даже молодые гориллы так дики, что приручить их вряд ли возможно. Однако поведение нашей гориллы доказывало совершенно противоположное. В продолжение нескольких недель она до того привыкла к окружающей обстановке и к людям, что ее пускали бегать на свободе, не боясь, что она убежит. Ни разу горилла не была посажена на цепь или заперта и не нуждалась ни в каком другом надзоре, кроме того, которым окружают маленьких играющих детей. Она была до того беспомощна, что не могла обойтись без человека, и, сознавая это, проявляла удивительную привязанность и доверчивость. Злобных, диких качеств у нее не было и следа. Только изредка она обнаруживала большое упрямство. Свои чувства и желания она выражала различными звуками: своеобразный стон обозначал просьбу, другие звуки — страх и ужас. В редких случаях слышалось недовольное ворчание. Иногда наша горилла, очевидно от избытка удовольствия, поднималась на задние лапы и принималась колотить себя в грудь кулаками.

Часто свое веселье она выражала, как человек, — хлопаньем в ладоши. Этому ее не учили. Подчас, кувыркаясь, шатаясь из стороны в сторону и кружась на одном месте, она исполняла такие дикие танцы, что мы не на шутку опасались, не напилась ли она каким-нибудь образом допьяна. Но ее опьяняло только удовольствие, оно одно заставляло ее испытывать свои силы в самых отчаянных прыжках.

Ее движения во время еды были спокойны и приличны: она брала от всего столько, сколько могла захватить большим, третьим и указательным пальцами, и равнодушно смотрела, если брали что-нибудь из наваленного перед ней корма. Пока ей не давали еды, она нетерпеливо ворчала, пристально следила со своего места у стола за каждым блюдом и недовольно бормотала или отрывисто кашляла каждый раз, когда слуга уносил со стола какую-нибудь тарелку. Горилла даже старалась поймать его за руку, чтобы укусить или ударить, еще сильнее выражая этим свое неудовольствие. Но сейчас же снова начинала играть с нами, как с товарищами. Она пила, всасывая жидкость губами, и нагибалась при этом к сосуду, никогда не запуская в него руки и не опрокидывая его. Более мелкую посуду она иногда подносила ко рту. В особенности нас поражали ловкость и осторожность, которые она проявляла во время еды. Другие наши обезьяны с любопытством хватали каждую вещь и тотчас же отбрасывали от себя или небрежно роняли. Совершенно иначе поступала горилла: она бережно бралась за каждую чашку, за каждый стакан; поднося сосуд ко рту, обхватывала его обеими руками и затем тихо и осторожно ставила на место. Я не помню, чтобы она сломала что-нибудь из наших хозяйственных вещей. Между тем мы никогда не учили ее употреблению посуды и разным штучкам. Мы хотели привезти гориллу в Европу, сохранив ее природные привычки.

Лазала она довольно ловко; однако свойственная ей шаловливость заставляла ее время от времени забывать осторожность. Так, однажды она свалилась с ветвей дерева, к счастью не особенно высокого.

Замечательна была ее чистоплотность: попав случайно рукой в паутину или грязь, она со смешным отвращением старалась сама освободиться от грязи или протягивала обе руки, чтобы ей помогли. У нее совершенно не было своеобразного обезьяньего запаха, и она любила играть и плескаться в воде. Но только что принятая ванна не мешала ей сейчас же шалить и кувыркаться в песке с другими обезьянами. Из качеств ее характера особенно интересны добродушие, хитрость и детская шаловливость. Если, например, она бывала наказана, то никогда не сердилась; напротив того, подходила к наказавшему и с просящим видом охватывала его ноги и глядела с таким выражением, что обезоруживала всякий гнев. Вообще, если она хотела чего-нибудь достигнуть, то очень настоятельно и вкрадчиво выражала свои желания. Если же, несмотря на это, ее просьбу не исполняли, она прибегала к хитрости, зорко наблюдая, не следят ли за ней. Если, например, ей не позволяли выйти из комнаты или, наоборот, войти в нее и все ее попытки настоять на своем не помогали, она делала вид, что покоряется судьбе, и с притворным равнодушием ложилась недалеко от двери. Вскоре, однако, она приподнимала голову и, внимательно озираясь, пододвигалась все ближе и ближе, перекатываясь с боку на бок. Достигнув двери, она осторожно вставала на ноги и, перескочив через порог одним прыжком, убегала с такой поспешностью, что трудно было следовать за нею.

С такой же настойчивостью преследовала она свою цель, когда хотела полакомиться сахаром или фруктами, которые хранились в столовой в шкафу. Тогда она вдруг бросала игру, отправлялась в совершенно противоположном направлении и поворачивалась только тогда, когда думала, что ее никто не видит. Тогда она спешила прямо к шкафу, быстро его отворяла и уверенно запускала руку в сахарницу или в блюдо с фруктами. Иногда после этого она притворяла за собой дверь шкафа. Затем преспокойно съедала добычу. Если ее замечали, она немедленно с ней убегала.

Ей доставляло своеобразное, почти детское удовольствие стучать и производить шум. Когда горилла проходила мимо бочек, блюд или жестяных вещей, она почти всегда барабанила по ним. Так делала она и во время нашего путешествия в Европу. На пароходе ей также позволяли свободно бегать. Однако незнакомые звуки были ей неприятны. Гром пугал ее до того, что вызывал непроизвольное испражнение. Если у нее был запор, мы применяли в виде лекарства музыку, и это помогало не хуже слабительного. Мы внимательно ухаживали за гориллой, и наш питомец рос и развивался у нас на глазах. В начале февраля она захворала: у нее начались судороги. В продолжение четырех недель мы боялись за ее жизнь, пока необыкновенно сильное сложение, а может быть, постоянные приемы хинина и каломели не одержали наконец победы над болезнью. Животное постепенно начало выздоравливать. Радость по этому поводу была всеобщая».

О пребывании этой гориллы в зоопарке директор парка сообщил следующее:

«Наша двухлетняя горилла выросла уже почти до 1 метра. Тело ее покрыто мягкими, как шелк, серыми волосами, на голове волосы рыжеватого цвета. Ее плотная, коренастая фигура, мускулистые руки, гладкое, блестящее черное лицо с хорошо сформированными ушами, большие умные, насмешливые глаза — все это придавало ей поразительное сходство с человеком. Это впечатление увеличивала неторопливость всех ее движений. Каждое из них напоминало скорее неуклюжего мальчугана, чем обезьяну. Когда, сидя на стуле, она смотрела на людей, потом вдруг ударяла в ладоши, сопровождая это движение кивком головы, она овладевала всеми сердцами. Она охотно бывала в большом обществе, отличая старого от малого, мужчин от женщин. С детьми от двух до трех лет она обходилась ласково, целовала их и позволяла делать с собой что угодно, никогда не пользуясь при этом превосходством своих сил. С более взрослыми детьми она обращалась хуже, но все же охотно играла с ними и бегала взапуски вокруг столов и стульев, которые часто опрокидывала. Шутя, она давала тумаки то тому, то другому, а иногда схватывала во время игры чью-нибудь ногу и пробовала на ней свои зубы. Когда дамы брали ее на руки, она обнимала их и оставалась довольно долгое время у них на коленях. В общей клетке для обезьян она охотно играла и была здесь повелителем. Даже шимпанзе беспрекословно ей подчинялся. С шимпанзе она обращалась, как с равным, и играла почти всегда только с ним, хотя и немного грубо. Если тому удавалось вырваться, горилла неловко падала — с вытянутыми вперед руками. Шимпанзе она даже ласкала, но с маленькими обезьянами была безжалостна. Походка гориллы была во многом похожа на походку шимпанзе. Когда она бывала в хорошем настроении, которое, впрочем, редко ее покидало, она высовывала кончик красного языка — это придавало ее блестящему черному лицу еще большее сходство с ребенком.

Нравом горилла походила на человека и вела совершенно человеческий образ жизни. В восьмом часу утра она приподнималась в постели, зевала, почесывалась, но оставалась заспанной и безучастной до тех пор, пока ей не давали молока, которое обычно она пила из стакана. Тогда, уже совершенно разгулявшись, она вставала с постели, выглядывала из окна, начинала хлопать в ладоши и принималась играть со сторожем. Горилла ни на минуту не могла оставаться одна. Она издавала резкие крики, если видела, что сторож оставил ее. В девять часов утра ее мыли. Это ей очень нравилось. Свою радость она выражала звуками, похожими на хрюканье. Ела она вместе со своим сторожем. К завтраку горилла получала несколько сосисок или кусок хлеба с маслом, ветчиной или сыром. При этом она охотно выпивала стакан светлого вина, разбавленного водой. В высшей степени курьезно было смотреть, как она держала своими короткими, толстыми пальцами объемистый стакан и придерживала его еще ногой, чтобы не уронить. Плоды она ела охотно и в большом количестве, из вишен тщательно вынимала косточки. Горилла жила в моей квартире. В час дня жена сторожа приносила ей обед. Летом, во время жары, горилла с большим нетерпением ожидала обеденного часа. Когда раздавался звонок, всегда сама отворяла дверь, рассматривала еду и охотно пробовала то, что ей более всего приходилось по вкусу. Не спуская глаз с кушанья, она ожидала, когда начнется обед. Сначала ей давали чашку бульона, которую она выпивала до последней капли. Затем следовал рис или овощи — чаще всего картофель, морковь или кольраби, отваренные с говядиной. Наш питомец довольно ловко управлялся с ложкой. Но как только горилла чувствовала, что за ней не наблюдают, она лезла мордой прямо в блюдо. Под конец она всего охотнее съедала кусок жареной курицы. После обеда она любила отдохнуть и, проспав час или полтора, готова была снова играть. После обеда ей давали плоды, а вечером молоко или чай и хлеб с маслом. В девять часов она отправлялась спать. Лежала она на матраце, закутавшись в шерстяное одеяло. Сторож сидел около нее, пока она не засыпала. Засыпала она довольно скоро. Охотнее всего она спала на одной кровати со сторожем.


Семья гориллы.

При таком правильном образе жизни здоровье нашей гориллы окрепло, и вес увеличился с 31 до 37 килограммов. Но вдруг наш питомец захворал воспалением дыхательного горла и сильной лихорадкой. Обычно такой веселый, он безучастно лежал в постели и так кашлял и хрипел, что жаль было на него смотреть. Вел он себя теперь очень неприветливо и даже кусался, когда его трогали. Такое опасное состояние у гориллы продолжалось около восьми дней; она ничего не ела и только пила чай и воду. Доктора по нескольку раз в день собирались у ее постели, среди них был ее африканский воспитатель. Больную лечили хинином и заставляли пить эмские воды. После того как она в первый раз попробовала хинин, она каждый раз, когда ей подносили ложку, покрывала голову одеялом. В большой комнате, где лежала больная, воздух был пропитан парами и поддерживалась равномерная температура в 19 градусов. Горилла быстро поправлялась и уже хорошо показывала язык и хлопала в ладоши. Это служило несомненным признаком ее выздоровления. Публика очень участливо относилась к больной, и сотни людей ежедневно справлялись о ее здоровье. За короткое время она сумела сделаться всеобщей любимицей».

К сожалению, вскоре эта горилла умерла. Эти обезьяны вообще не переносят перемены климата и жизни в европейских зоологических садах. Только в саду Бреславля одна молодая горилла прожила около семи лет.

Отряды лемуров и обезьян зоологи-систематики обыкновенно объединяют в одну группу (надотряд) приматов. «Приматы» по-латыни значит первые, первенствующие. Приматы наиболее высокоорганизованные животные, с самым сложным и совершенным, по сравнению со всеми другими млекопитающими, строением головного мозга. Принадлежащие к этой группе виды — более близкие родственники человека, чем другие звери. К приматам относится и человек. Человек когда-то имел предков, во многом сходных с современными человекообразными обезьянами. Как ни отличается человек от обезьян, даже человекообразных, все же по многим анатомическим признакам он сходен с ними. Вот почему великий шведский ученый Карл Линней, живший в XVIII веке, совершенно правильно включил людей в одну группу с обезьянами.

Человек отличается от обезьяну более гармоничным строением тела. Передние конечности (руки) человека более свободны в движениях, а пальцы рук способны к точным движениям и тонкой работе. Человек стоит прямо и ходит при помощи одних только задних конечностей (ног). Только человек владеет членораздельной речью, занимается систематическим трудом и изобретает орудия производства. Человек создал труд, у человека есть ум, и он обладает способностью отвлеченного мышления.


<<< Назад
Вперед >>>

Генерация: 0.791. Запросов К БД/Cache: 3 / 0
Вверх Вниз