Книга: Этология стадных животных

Весна в белой пустыне

<<< Назад
Вперед >>>

Весна в белой пустыне


Когда мы вышли из газика и пожали старшему чабану руку, зоотехник начал разговор так:

— Секретарь комитета партии товарищ Аннакулиев сказал, заместитель министра сказал, начальник Управления сказал, директор совхоза сказал, главный зоотехник сказал, я тебе говорю: «Вот товарищ из Москвы будет у тебя работать…» — Дальше он перешел на туркменский, поясняя, чем я буду заниматься. Перечень людей, у которых я побывал, прежде чем оказался в совхозе имени 26 бакинских комиссаров, по-видимому, обосновывал законность моего пребывания в бригаде, а может быть, и служил мне моральной поддержкой.

За спиной старшего чабана Манты Мамедова я видел уходящую вдаль отару. Черные цепочки овец стремились по белой равнине к встававшей на горизонте ослепительно белой стене.

Овцы шли, пряча головы от солнца в тень друг друга. Мне еще была незнакома эта черта их поведения, не приходилось работать в пустыне летом. Неудовлетворенное желание изучить жизнь отары в жару, накопленное за долгие месяцы «московской» жизни, делало меня нетерпеливым, хотелось поскорее закончить церемонию знакомства и приступить к делу.

Мир вокруг был гол и неуютен. Мне предстояло сейчас войти в него, а Манты — стать моим товарищем, учителем и опекуном. Связующей цепочкой между Москвой и этой жизнью было письмо моего руководителя, профессора Боголюбского. Один из секретарей Центрального Комитета Компартии Туркменистана в прошлом занимался научными исследованиями, и мой профессор дал мне рекомендательное письмо. Быть может, столь высокой протекции и не требовалось, хватило бы официального письма института в управление сельского хозяйства, объяснявшего, почему мне необходимо добраться до лучшей чабанской бригады и там пасти овец.

Землю сплошь, словно штукатурка, покрывала рыхлая корка гипса. Самодельные кожаные обутки Манты и мои кеды отпечатывали на ней следы, пока мы догоняли отару. Поравнявшись с ее авангардом, остановились отдохнуть, сели, где пришлось, и мои брюки, так же как у Манты, стали белыми от гипсовой пыли. Она покрывала все, словно мы находились во дворе цементного завода. Потом я привык к этому, перестал замечать белый цвет пустыни, всего, что нас окружало. Но среди впечатлений первого дня это было самым сильным.

Пока отдыхали, Манты спросил, один ли я буду работать с ним. Я объяснил, что через две недели придет экспедиционная машина, приедут мои помощники. В свою очередь, я спросил чабана о его напарнике. Манты махнул рукой по направлению к белой стене. Там, по-видимому, ожидал нас второй чабан — Мурад.

Я приехал в отару, когда ягнение овец уже подходило к концу, закончилась заготовка шкурок. Теперь нарождавшимся ягнятам предстояла долгая жизнь. Конечно, тем, кому повезло с хорошей матерью. Некоторые овцы, привыкнув к жизни в тесноте отары, объягнившись, боялись остаться в одиночестве, уходили вслед за соседками, бросив малыша на произвол судьбы.

Отара все шире разбредалась по пустыне, и Манты поспешил пройти по правому краю, заставляя овец сделать круг влево. А я заинтересовался судьбой недавно народившегося ягненка. Овца, возбужденно мэкая, то убегала вслед за уходившей отарой, то возвращалась, звала ягненка за собой. Встав впереди дочки, она вела ее, искоса следя и заложив уши назад: видно, прислушивалась к каждому звуку малышки.

Видимо, я слишком приблизился, и овца, бросив ягненка, убежала. Пришлось взять малыша за передние ноги и нести следом. Брать под живот или за задние ноги нельзя — их в первую очередь обнюхивает мать, чужой запах может ее отпугнуть. Подошел Манты и помог найти неудачливую мамашу. Она крутилась вокруг меня, но не узнавала ягненка, пока он был поднят над землей. Случайно наткнулась, обнюхала, лизнула, и тотчас опять потеряла из виду, бродила вокруг, тревожно крича. Стоило опустить ягненка на белую землю — узнала, примчалась, приняла, стала кормить. Через полчаса, когда пришлось снова нести малыша, овца неоднократно возвращалась на прежнее место, но идти вслед за плывущим по воздуху ягненком не могла, не видела его. Впоследствии я много занимался вопросом, как распознает овца своего малыша. Для нее главным был. его запах. А внешность ягнят овцы знали очень приблизительно. Они могли принять за ягненка и брошенную на землю шубу, и собаку, подбежать к ним, обнюхать, так же как обнюхивали подряд всех встречных ягнят, пока не находили своего.

Ближе к вечеру мы оказались у белой стены, замыкавшей котловину с блюдцем озерка. Незадолго до моего приезда прошли дожди, наполнившие впадину. У озерка расположился Мурад. Уже вскипятил в кумгане чай, пустил пастись стреноженных верблюдов. Шубы, котел, всякие вещи валялись у огня. Здесь я заметил и мои сумы, доставленные зоотехником прямо на стоянку чабанов.

Я заинтересовался очагом, который соорудил Мурад. Он вырыл продолговатую ямку и накрыл ее сверху двумя обломками рессор, служившими подставками для кастрюль. Топил он сухим навозом и прутиками солянок. И не подумал бы, что такой материал годится для огня.

У озерка чабаны держали что-то вроде овечьих яслей. Здесь паслись те матери, что недавно объягнились и не могли с еще слабыми малышами следовать за отарой. Вот к озерку нахлынула масса овец и коз. Мгновенно семейные пары перемешались, и ягнята, потеряв матерей, подняли крик. У нас было почти восемьсот овец и двести коз, не считая ягнят и козлят. Часть животных забралась в воду, другие пить не стали. Видно, обилие зеленой травы снимало жажду.

Постепенно матери нашли своих ягнят. Вокруг повторялись одни и те же сцены. Встретившись нос к носу, пары на мгновение застывали, а потом, видно, узнав друг друга «в лицо», сближались, овца обнюхивала малыша, а он торопился найти вымя. Многие ягнята были сыты и трогали соски лишь для «проформы», так положено в овечьем этикете опознавания. Вскоре отара легла на отдых. Чабаны принялись за московские конфеты и цейлонский чай, а я подготовил к работе магнитофон, потом лег на шубу и смотрел в белое небо, радовался тишине.

Часа через два, когда первые проголодавшиеся овцы поднялись, и выйдя на край еще лежавшей отары, начали пастись, я проиграл на магнитофоне записанные еще раньше крики ягнят. Что за шум, какую тревогу вызвал мой опыт! Матери тотчас повскакали с мест, осматривались, обнюхивали своих малышей. Не все нашли их рядом, и тогда началась суматоха. Громко «авкали» ягнята. Стоило одному начать сосать, как к его матери с другого бока пристраивался чужак, сзади к вымени просовывался третий, пока беспокойная овца, перешагнув через слишком назойливых сосунов, не отбегала в сторону.

Манты с Мурадом затеяли селтимек — сортировку. Собрав в стороне десяток пар «овца — малыш», они стали присоединять к ним тех матерей, что уже нашли своих ягнят. Вскоре эта группа выросла, овцы в ней вели себя спокойно, тихо паслись. А в оставшейся части отары царили неразбериха и крик: многие овцы хотели бы перебежать в спокойную половину, но Манты преграждал им путь таяком, ждал, пока найдут своего малыша.

В конце концов, только десяток овец не смогли найти своих ягнят. Двух-трех Манты и Мурад поманили и, посоветовавшись, определили их ягнят, заново познакомили эти пары и отправили их пастись. Но некоторые овцы наотрез отказались принять малышей. Чабанов это огорчило — предстояли лишние хлопоты, а мне обещало дополнительные наблюдения.

Двух овец поймали и удерживали, пока ягнята их сосали. Потом отпустили в отару. Еще одна овца неистово сопротивлялась, пришлось ее повалить, чтобы малыш, по предположению чабанов — ее сын, мог поесть. Бедняга все время терял сосок — видно, не привык сосать лежащую мать, приходилось направлять его голову руками.

Вдруг из основной отары, уже разошедшейся по краю озерка, прибежал довольно крупный ягненок, с ходу ринулся к поваленной нами овце.

— Какой умный, не забыл, — смеялся Мурад — Когда без мамы был, все время его так кормили — повалим овцу и даем сосать.

Я вызвался подежурить в «детском саду», и Манты, пожевав губами, решил тоже остаться у озерка. Мне кажется, Манты и не понимал цели моего приезда, и не доверял мне, опасался за своих овец. Как и другие чабаны, он знал примерный круг вопросов, обычно волнующих научных работников, — изучение пастбищ, породных свойств овец, их болезней. Поведением овец, методами работы чабанов до меня здесь не занимались.

Мурад отправился пасти отару. Перед этим мы поймали пять овец и, связав ноги, положили рядком. Предстояло напомнить им родительские обязанности. Для того чтобы поймать их, пришлось вновь собрать отару у озерка. Только в гуще животных можно было близко подойти к нужной овце так, чтобы одним рывком поймать и схватить за заднюю ногу.

Я стал помогать Манты приучать овец к их ягнятам. Мы ослабили веревки так, чтобы матери встали на ноги, делали маленькие шажки, однако ни ударить, ни удрать от ягнят не могли. Ягнята вели себя очень активно. Не обращая внимания на беспокойство своей матери, они вновь и вновь просовывали мордочку к вымени, сильно толкали мать в живот, массируя вымя, требуя, таким образом, молока.

На другой день мы развязали овец, и они увели за собой ягнят, тревожно оглядываясь, не отстают ли те. Материнская привязанность восстановилась.

Хотя ягнят теперь рождалось немного — два-три в день, мне вполне хватало работы. Надо было подкараулить момент ягнения, чтобы наблюдать за малышом с первых секунд его жизни. Чабаны помогали мне, подсказывали, какая из овец готовится к родам. Заметив мое особое внимание, будущие матери пробовали уйти подальше, остаться в одиночестве. Мне приходилось быть осторожным, наблюдать в бинокль. Но когда наступали предродовые схватки, овца делалась более безразличной. С появлением малыша на свет ей вовсе становилось не до меня. Можно было спокойно сидеть в сторонке, наблюдать, фотографировать.

С момента рождения ягненка овца непрерывно час-полтора блеяла. Она словно вдалбливала в его память свой голос. А ягненок отвечал редко, когда мать случайно толкала его ногой или беспокоила носом.

Ягнята на диво быстро крепли, вставали на ноги, начинали ходить вокруг матери, искать вымя. Как видно, они с рождения были голодны, пробовали сосать травинки, шерсть матери. Мне казалось особой загадкой, как малыш без чьей-либо помощи находит вымя матери. Он представлялся маленькой живой машинкой, наделенной несколькими врожденными навыками. Он сосет все, что ни оказывалось у рта, впрочем, быстро запоминая, что камни, травинки сосать бесполезно. Да они и не очень привлекали его — холодные, неподвижные. То ли дело мои руки, лицо. Ягненок с большой живостью тыкался в мою щеку, когда я наклонялся. Другой навык, о котором я уже знал со слов других исследователей, это поднимание головы при затемнении сверху. И наконец, ягненок все время стремился к матери — большой и теплой, все время находившейся рядом. Он, конечно, не мог еще отличить мать от другой овцы или даже человека, охотно бежал к любому, кто оказывался поблизости.

Каждый день мне удавалось проследить за первыми часами жизни одного-двух ягнят. Вскоре я уже знал доподлинно все их приемы и уловки. Как выяснилось, трех врожденных навыков вполне хватало для того, чтобы научиться быстро отыскивать сосок. От малыша требовались лишь настойчивость и память. Оказавшись однажды под матерью, он поднимал голову вверх, тыкался в густую шерсть матери, сосал ее. Горячее, почти без шерсти вымя привлекало ягненка, он двигал мордочкой с удвоенной энергией, хватая губами кожу на вымени, пока, наконец, сосок не оказывался у голодного малыша во рту. Ноги еще плохо держали его, и, случалось, покачнувшись, ягненок выпускал сосок, однако тут же находил его вновь. Он сосал минуты две и сильно уставал, видно было, как дрожали его ножки. Потеряв сосок, он теперь находил его все быстрее, потому что помнил, как двигать мордочкой от груди матери к животу.

После десятиминутного отдыха ягненок вставал, подходил к матери и, оказавшись у нее под грудью, уверенно продвигался к брюху, быстро отыскивал сосок. Еще позже он запоминал дорожку от шеи матери мимо груди к ее животу. Его немного подводила жадность. Он слишком торопился, потому никак не мог запомнить, что не следует засовывать голову глубоко в пах матери. Вымя ее, полное молока, набухло, оттопырилось в сторону, и сосок надо было искать, забравшись не слишком далеко под мать.

Учеба ягнят шла одним и тем же порядком, и я так изучил его, что сразу вмешался, когда один ягненок что-то слишком часто переходил от живота матери к ее шее и обратно. Как видно, он не получал молока, и поэтому вымя матери не становилось для него желанной целью. Несложный механизм научения давал осечку. Я поймал овцу, повалил ее, нажал на соски. Вместо молока выступила кровь. Я позвал Манты. Вместе мы, насколько могли, выдоили окаменевшее вымя. Заботу о ягненке пришлось взять на себя. Поймали ближайшую овцу, повалили и накормили голодного малыша. Так у меня появился подопечный. Я быстро убедился в правоте чабанов, рассказывавших, что таких ягнят не так уж сложно сохранить. Каждые три-четыре часа я находил ягненка, помеченного ошейником из белой ленточки, ловил ближайшую овцу и давал ему подкрепиться. На третий или четвертый день мы вернули ягненка к его матери, она легко приняла его. Вообще была на редкость заботлива, вновь и вновь вылизывала жирную, свисавшую гузку ягненка, из которой лихо изогнутым крючком высовывался недлинный хвостик. У ягнят каракульских овец очень смешные гузки, они слегка трясутся, когда ягненок бежит. У моего ягненка была еще на редкость красивая серая каракулевая шкурка. Туго завитые воланы волос причудливым рисунком покрывали его тельце.

Между тем в отаре стали появляться брошенные матерями ягнята. Мурад, как обычно, улыбаясь, говорил мне удивленно: «Еще етимек (сирота) есть». Однако матери брошенных ягнят вовсе не потеряли материнского влечения. В тревоге они бегали взад-вперед, обнюхивая всех малышей подряд. Поймав такую овцу, мы убеждались, что вымя ее полно молока. Но почему-то она не узнавала своего малыша. Вновь и вновь она возвращалась к нему, видно, голос и облик его были ей знакомы. Но, обнюхав, овца резко пятилась, била ягненка лбом, убегала.

Мурад, запыхавшийся после погони за очередной неразумной мамашей, вытирая пот со лба ладонью, объяснял мне: «Видишь, пахнет плохо, плохо пахнет, поэтому бросил». Дни стояли не по-весеннему жаркие, и всякие лишние заботы отнюдь не радовали нас. Как я убедился, и чабаны нелегко приспосабливались к неурочной жаре. Однако они не одобрили, когда я вздумал ходить в трусах, загорать. Мурад не снимал старенького костюма, когда-то черного, но теперь ставшего то ли серым, то ли рыжим. Манты же предпочитал настоящий чабанский наряд: черную огромную папаху, халат, домодельные брюки — огромные в сидении и собранные складочками на щиколотках, кожаные обутки.

Как я уже знал, никто из чабанов не ходил за отарой с детства. Мурад пришел в пустыню после армии и работы на стройке, Манты пятнадцать лет проработал под землей шахтером. Оба вернулись в свое родное село и не собирались бросать новую профессию, тем более уже добились успеха, были в совхозе на лучшем счету. Недаром московскую «экспедицию» направили именно к ним. Но характеры моих товарищей были совсем непохожи. Мурад и в одежде, и в разговоре не важничал, много смеялся. А Манты все помалкивал, необдуманных слов не говорил, размышляя, любил пощипать пальцами редкие усы, росшие лишь в уголках рта. И наряд Манты был подчеркнуто традиционным, словно он всю жизнь работал чабаном.

Мне жилось у Манты неплохо. Кочевой, бездомный быт уже вошел в привычку. Тем более что наше озерко еще хранило воду, и я мог иногда, набрав в кумган воды, умыться. Кого-нибудь, вероятно, смутила бы вода, которую мы пили и которой умывались. Размером наше озерко было невелико, камень запросто можно было перебросить, если хотел пугнуть овец, ушедших на другой берег. В самом глубоком месте вода едва доходила до пояса, так что отара во время водопоя забиралась в озеро, почти закрывая коричневое зеркало. Конечно, овцы не понимали, чего не следует в воде делать. А мы черпали эту воду в кумганы и котелки, использовали для чая, варили суп. Правда, чабаны никогда не пили сырой воды.

Чтобы уменьшить жажду, Манты и Мурад подливали в холодную кипяченую воду кислое козье молоко. Оно хранилось в кожаном бурдюке, и, если он пустел, мы тут же ловили козу и доили. Технология была проста и эффективна: поймать козу, встать на колени позади нее, надев поглубже на лоб шапку, упереться головой в ее зад и доить, направляя струйки молока в зажатый между колен котелок. При некотором навыке помощи товарища не требовалось.

Коз в отаре хватало, так что недостатка молока мы не испытывали. Однако мне все время казалось, что Манты экономил кислое молоко, когда подливали его в воду. Конечно, это было глупое подозрение. Искало выход раздражение, которое копилось во мне из-за жары. Я плохо переносил ее, не умел быть таким же терпеливым, как товарищи. Тридцать восемь градусов для Туркмении не предел, но для москвича и такая жара была чувствительной. И я был несправедлив к Манты. Он все делал тихо, экономно: так работал, так ел, так пил.

Обычно днем, в самую жару, отара отстаивалась, собравшись в плотную массу. Овцы прятали в тень друг друга головы. Их испарения, моча делали воздух над отарой чуточку более влажным и прохладным. Вместе им легче было переносить жару.

Мы устраивались рядом с отарой. Беспечный Мурад ложился, прикрыв голову пиджаком. А Манты носил с собой кусок белой материи. Он прилаживал его на таяке подобно зонту. Манты добросердечно делился со мной тенью, мы прятали в нее свои головы и плечи. Не будь меня, Манты поместился бы под тентом во весь рост, а может быть, пригласил бы Мурада.

Оба моих товарища спали, а я мучился, крутился с боку на бок, садился, бездумно глядел на унылую панораму пустыни. Лишь белые обрывы вставали там и здесь на горизонте. Когда-то это были берега озера или мелководного моря. Теперь после дождей заполнялись лишь самые глубокие впадины. Я достал бурдюк и налил себе кружку кислого молока. Манты всегда разбавлял его вдвое водой. Думая, что он жадничает, я воровато выпил кружку неразведенного кислого молока, потом еще одну, но уже с водой. Уже через час я раскаялся. Меня жгло изнутри. Новые кружки воды не помогали. Теперь донимали и жара, и тошнота.

Когда отара встала, и обнаружилась еще одна овца, отказавшаяся от малыша, у меня не было ни сил, ни интереса помогать им. Безучастно следил я за хлопотами чабанов, мечтая лишь о том, когда придет ночь.

На другой день чабаны перенесли стоянку от озера, где пастбище стало скудным, в холмы. Я помог Мураду собрать пожитки, навьючить их на верблюдов, после чего вернулся в отару. Из-за многочисленных сирот дел теперь было невпроворот. Только успевай валить овец да кормить ягнят, уже наловчившихся сосать лежащих маток. В свободное время я продолжал наблюдения за тем, как опознают друг друга матери и их ягнята. Хотя с помощью чабанов я уже пометил какое-то количество овец — привязал на рог ленточку, капнул краски на загривок, — все же большую их часть я не различал и, следовательно, не был уверен, относятся наблюдения к одним и тем же или разным животным. Манты не мог ходить со мной вместе. Кому-то ведь надо было управлять отарой: следить, чтобы овцы шли избранным на сегодня маршрутом, не разбредались слишком широко по пастбищу, не толпились на одном месте, но не торопились вперед. Манты попросил меня последить, нет ли в отаре овцы, которая согласна кормить чужих ягнят.

Уже после дневного отдыха, когда отара вернулась от водопоя к холмам и разошлась на выпас, я заметил оживленную толкотню ягнят возле одной овцы. Оттесняя друг друга, они старались пососать, неистово тычась мордочками в живот овцы, а она терпеливо стояла, лишь временами, когда ее уж слишком беспокоили, поворачивала голову и обнюхивала одного из маленьких старателей. Как только поблизости оказался Манты, я показал ему добросердечную мамашу. Мой старший товарищ понаблюдал-понаблюдал и вдруг запустил в нее палкой. Таяк не долетел, а то мог бы и покалечить овцу или окружавших ее ягнят.

— Ты что? — вырвалось у меня. — Чем она провинилась?

— Слишком добрая, оттого и етимек у нас много, — отвечал Манты. — Свой запах дает, потом матери не принимают.

Мы попытались поймать овцу, но неудачно. Надо было ждать вечера, пока отара соберется плотной массой. Тогда бы овца не убегала от нас, а старалась бы затеряться в гуще соседок. Тут бы ее и схватили.

Уже стемнело, а новая стоянка никак нам не попадалась. Овцы были сыты, хотели лечь, приходилось их подгонять. Наконец Мурад догадался зажечь костер. Мы увидели огонь чуть в стороне от того места, где бродили. И тотчас овцы хором закричали, заблеяли.

— Чего они? — спросил я у Манты.

— Сердятся, говорят: «Почему раньше огонь не показывал, мы бы напрасно не ходили».

Объяснение хоть и вызвало улыбку, но, вероятно, было верным. Отара привыкла к огню на ночных стоянках. Прежде чем уложить овец, Манты разок прогнал отару вокруг холма, на котором Мурад варил ужин. День был тяжелый, все устали — и люди, и собаки, и животные. Через полчаса мы уже спали. Манты лег рядом с отарой, завернулся в шубу. Перед этим позвал серко: «Хэч, хэч, хэч», — дал ему кусок лепешки, потом привязал козла за веревку к своей руке.

— Ночью дернет и разбудит, когда отара пойдет кормиться, — пояснил Манты. Он уже привык, что я всем интересовался, часто объяснял, не дожидаясь вопроса. — Один раз крепко заснул, серко меня рогами ударил: «Вставай, — говорил, — хватит спать».

Я слышал, как около часу ночи отара пошла на выпас. Хотел пойти с ней, но не хватило силы воли, остался лежать, только следил по часам, долго ли Манты кормит. Через сорок минут все улеглись на свои места.

Утром я проверил по следам на белой пыли, где ходила отара ночью. Следы овец не заходили за край той вечерней тропы, что проложил вечером Манты вокруг холма. Когда спросил его, он объяснил, что овцы ночью пугливы, боятся идти на чистое место, где нет их следов, нет овечьего духа. Еще одна задачка появилась в моей «записнушке»: надо было проверить следующей ночью, прав ли чабан?

Мы начинали утреннюю пастьбу в четыре. Перед этим поймали ту неразборчивую овечку. Рядом крутился ее ягненок — большой уже, крепкий барашек. Волосы на его шкурке, когда-то лихо закрученные в завитки, теперь отросли и лишь кончики их еще вились колечками. Из таких барашков чабаны шьют свои знаменитые шапки — огромные, высокие, сплошь в косичках с закрученными концами. Особенно красиво такие шапки смотрятся у костра, когда завитки отсвечивают огнем, качаются при каждом движении головы.

Чабаны на этот раз были в раздумье. Несколько тумаков, которыми наградил овцу Манты, ничего, конечно, не решали. Разве глупое животное понимало, за что его потчуют? Я предложил проследить за ней, отогнать чужих ягнят. Но быстро раскаялся. Разве угонишься по жаре за овцой, когда, боясь назойливого преследования, она принялась водить из конца в конец отары. И к обеду судьба ее ягненка была решена. Коурма и шкурка на шапку — таким стало его будущее. А мать три дня горевала. Все бегала по отаре, жалобно звала, искала сына. Она помнила, что Мурад унес ягненка, подолгу ходила за ним. Теперь чужие ягнята были ей не в радость. Она недолго терпела их рядом, отгоняла. Потом в вымени у нее пропало молоко, с ним ушло и побуждение матери.

<<< Назад
Вперед >>>

Генерация: 1.365. Запросов К БД/Cache: 3 / 1
Вверх Вниз