Книга: Двуликий Янус. Спорт как социальный феномен. Сущность и онтологические основания

4.2. Концептуальные положения и функциональные принципы эффективного развития философии спорта и спортивной науки

<<< Назад
Вперед >>>

4.2. Концептуальные положения и функциональные принципы эффективного развития философии спорта и спортивной науки

Итак, спорт может и должен служить объектом и предметом философской рефлексии, но, возможно, лишь в последние два десятилетия он оказался на пороге серьезных перспектив для создания имманентной ему научной философии. В общем и целом до конца ХХ в. философия спорта оставалась трансцендентной самому спорту и не носила ярко выраженного научного характера. Подобный взгляд на состояние дел с философией спорта демонстрирует Девид Л. Фэчилд в рецензии на книгу В. Моргана и К. Майера «Философские исследования спорта» (антология философских работ) [см.: Фэчилд Д., 1987]. Он отмечает:

– «обескураживающе недостаточное количество единой антологии», посвященной философским аспектам спорта;

– факт возникающих в этой связи трудностей для педагогического процесса и академического исследования;

– правомерность заключения авторов книги, относящих некоторые известные на Западе труды по философии спорта «скорее к работам, рассказывающим о философии спорта, нежели к исследованиям, сконцентрированным на анализе философии спорта» [см. там же; с. 71]. В этом смысле называются и отмечаются труд авторов Хиггз и Айзаакс «Дух спорта», исследование Вандерверкен и Вертц «Спорт наизнанку». В итоге Фэчилд рассматривает антологию Моргана – Майера (кстати, в разное время выполнявших функцию руководителя «Философского общества по изучению спорта») в качестве «основного или единственного учебного материала» [там же; с. 78].

Заявленное положение не является бесспорным, очевидным ни в первой, ни во второй части, поэтому требует определенной доказательной аргументации. Начнём с первой части постулата.

На чем основано убеждение, что спорт не только может, но и должен служить объектом и предметом философской рефлексии? Во-первых, если брать исторический аспект становления физического воспитания и спорта, то обращают на себя внимание религиозно-мифологическое происхождение греческой агонистики и римского спорта, а также обращает на себя внимание воинская основа греко-римского и индийско-китайского физического воспитания в древнем мире. То есть во всех трех регионах зарождения философского мировоззрения физическая культура в своих зародышевых формах присутствовала наряду с протофилософией в общем для них древнем протокультурном единстве. Это свидетельствует об историко-культурной фундаментальности физкультурно-спортивных образований и об их «генетическом» родстве с образованиями философскими.

Во-вторых, в ходе дальнейшего исторического развития физическое воспитание и феномен спорта, продолжая нести в себе фундаментальную связь с военным и религиозным типами общественной деятельности, определенным образом перемешиваются. Физическое воспитание приобретает черты религиозной соревновательности, а спорт становится ядром воинской подготовки. Данное смешение, взаимная культурная диффузия происходит во многом под влиянием некоторых мировоззренческих течений, охватывающих одновременно философскую, религиозную, научную, другие формы духовного производства. В частности, речь идет о гуманизме Ренессанса, Нового времени, эпохи Просвещения, а также о прагматизме XIX – ХХ вв. и его более ранних мировоззренческих предтечах.

В-третьих, современная физическая культура продолжает быть полем битвы разных идеологий, мировоззрений, социокультурных программ, сражающихся за право определять вектор воспроизводства, развития и самоопределения человека и человечества. А спорт превратился в один из существенных факторов интегративного и системообразующего воздействия на всё современное общество.

Таким образом, вследствие корневой культурной фундаментальности, тесной исторической связи с философскими основаниями культуры, современного глобального характера и значения сфера физической культуры и спорта просто не может не представлять для философии самого серьезного интереса.

С другой стороны, сфера спорта за несколько тысячелетий своего становления изначально получила, впоследствии породила или приобрела целый ряд социальных мифов: о гуманистической природе спорта; о тесной связи спорта и здоровья; о спорте как воплощенной форме человеческой свободы, равенства, братства; об игровой природе человеческой культуры; о независимости спорта от социально-классовой, религиозно-конфессиональной, расово-национальной, производственно-экономической и государственно-политической принадлежности – эти и другие примеры свидетельствуют о ярко выраженном влиянии мифологии в сфере спорта.

Можно спорить о степени научной обусловленности и достоверности современной физкультурно-спортивной мифологии, но нельзя не признать её фрагментарности, незрелости, незавершенности.

Вместе с тем человеческая история не знает другой первичной модели зарождения протофилософии, кроме её выкристализовывания из развитого и завершенного мифологического знания. Вернее, известно несколько системных моделей такого самозарождения: индо-арийская, китайская, иудейская, греческая. В дальнейшем философия развивается уже на своей основе. Современная физкультурно-спортивная мифология, несомненно, имеющая тенденцию отхода от реальной конкретности к иллюзорной абстрактности, во-первых, пока что не имеет шансов подняться на такой же системный уровень абстрактности, из которого только и возможно зарождение философии; во-вторых, современный спорт тяготеет скорее не к философскому, а по ряду показателей – к этому самому модернизированному религиозно-мифологическому мировоззрению. Возможно, утверждение о религиозно-мифологическом реванше или ремиксе спорта выглядит слишком надуманным, гипотетическим, но слишком тенденциозно выглядят факты высказываний высокопоставленных спортивных деятелей, институциональное отчуждение спорта, ритуализированность спортивных зрелищ, запредельность усилий и преодолений обожествляемых чемпионов и призеров, рост их собственной набожности. Эти и другие факты свидетельствуют об усилении иллюзорно-компенсаторной функции и веры в определяющую роль сверхъестественного в акте достижения высшего спортивного результата. На основании приведенных аргументов вроде бы получается, что философия спорта возможна лишь как саморефлексия, трансцендентная самому спорту, то есть весьма и весьма далекая от понимания его истинной (в том числе и социальной) сущности.

Второй тезис, на котором необходимо остановиться, касается того обстоятельства, что далеко не любая философская система, не каждое направление философии способны принести реальную пользу спортивному процессу и отражающей его спортивной науке. То есть в той или иной степени рефлексировать по поводу спорта, очевидно, могут все, а вот служить философскими основаниями спортивной деятельности – только некоторые мыслительные концепции. К примеру, философские рассуждения о телесности, об экзистенциальном переживании, о духовной сущности спорта далеко не всегда имеют прямое отношение к содержательной стороне рассматриваемой деятельности. Они в большей степени относятся к анализу субъективной оценки, эстетического или этического восприятия спорта со стороны неспортсменов: философов, деятелей религии, литературы, искусства. Здесь спорт рассматривается в основном в качестве абстрактного, идеализированного, а то и вовсе идеального объекта, оторванного от реальной действительности самого физкультурно-спортивного процесса. Особо подчеркнём, что трактовку идеального объекта в данном случае не следует путать с научно-теоретическим определением понятия «идеальный объект» в аксиоматических и гипотетико-дедуктивных теориях. Хотя, конечно, есть масса примеров и противоположного подхода.

С другой стороны, философия йоги, философский даосизм, чань (дзэн) – буддизм, диалектический (исторический) материализм, философия жизни, психоанализ, иррационализм, феноменология и герменевтика, позитивизм и постпозитивизм, прагматизм и, конечно же, гуманизм – все эти философские концепции исторически заложены в мировоззренческий фундамент спорта, будучи элементами социокультурной среды его становления. Следовательно, они выступают совокупными философскими основаниями физкультурно-спортивной деятельности и науки. Собственно, как и научно, рационально интерпретированный применительно к конкретному спортивному процессу экзистенциализм.

Другой вопрос, насколько реальность спорта отторгает, не приемлет те или иные философские сентенции как чуждые, неадаптируемые. В данном контексте следует отметить, что в философии спорта уже оформились три уровня:

– уровень философских оснований самого физкультурно-спортивного процесса;

– уровень философских оснований науки и ненауки, адекватно или не очень адекватно отражающих указанный процесс;

– уровень философских рассуждений, отражающих собственно философскую традицию анализа спорта и философской проблематики, возникшей по поводу спорта.

К сожалению, по известным причинам, в современном конгломерате идей и течений, называемом философией спорта, «погоду» делает именно третий, самый внешний уровень – пояс философской проблематики. Конструктивная же, метанаучная разработка философии спорта требует развития первого и второго (внутреннего и среднего) уровней философской рефлексии.

Философия спорта первого (внутреннего) уровня, связанная с философским исследованием содержательного ядра физкультурно-спортивной деятельности, имеет антропологические, онтологические, социально-философские аспекты.

Философскую антропологию физическая культура и спорт могут интересовать, например, с точки зрения их возможной роли в качестве вторичного фактора антропосоциогенеза, а также в качестве фактора становления информационно-знаковой, коммуникационной языковой культурной среды человечества.

Прежде чем говорить о вторичных факторах, очевидно, следует определиться с вариантом решения проблемы главного фактора антропосоциогенеза, становления человеческой культуры. На этот счет, что уже отмечалось выше, до сих пор сосуществуют две основные концепции: трудовая теория антропосоциогенеза и игровая теория культуры. Соответственно, в стороне остаются различные неогегельянские и неотомистические философские конструкции. Безусловное принятие трудовой теории и дальнейшая исследовательская работа уже на её основе заставляют подвергнуть философской критике игровую теорию, изложенную, в частности, в книге Йохана Хёйзинги «Homo ludens» («Человек играющий»), впервые опубликованной в 1938 г. Критика концепции Хёйзинги может протекать в двух измерениях: формально-логическом и содержательном. Причём, содержательная критика должна опираться на поле аргументации, идентичное положениям самого нидерландского ученого. Эти положения-аргументы связаны с рассмотрением истории религии, античной философии (в большей степени философии Платона), антропологии, психологии и зоопсихологии. Научная корректность формально-логической критики определяется тем, что, несмотря на частые апелляции к иррационализму, Хёйзинга регулярно постулирует свою приверженность к логике.

В своем современном видовом многообразии физическое воспитание и спорт в древней культуре, естественно, представлены не были. Соответственно, есть смысл отдельно рассмотреть их фундаментальную часть, выросшую одновременно и из религиозной и из воинской ипостасей. Речь идет о единоборствах и об их игровых командных (групповых) формах, одной из которых, предположительно, является футбол.

Опираясь на классические труды по этнографии и истории религии, приходится признать, что традиционно исследуемые вторичные факторы антропосоциогенеза (членораздельная речь, родовая организация и свойственные ей брачные отношения, древнейшая мораль и кооперация) даже в сумме с остракизмом как главным механизмом наказания отступников не могли обеспечить надежный мир внутри биполярной организации экзогамных родов. Должен был существовать ещё один фактор – механизм урегулирования брачных, протополитических, имущественных споров и борьбы внутри рода и между родами. Гипотетически это мог быть формально и содержательно трансформировавшийся биологический механизм борьбы за лидерство между доминирующими самцами из-за обладания самками, ареала обитания и охоты, статуса вожака. За то, что таким фактором мог стать единоборческий поединок, свидетельствует и древнейшая правовая традиция разрешения споров путем судебного поединка.

Крайне интересен анализ отношения протоспорта (в частности, протоединоборств) к процессу рождения религиозно-магической символики, ставшей знаковой основой языка современной культуры на многих уровнях. Это и уровень математических (арифметических и геометрических) построений, и уровень политико-религиозного моделирования, и уровень искусства, и уровень символического наполнения самого современного спорта. Главная проблема философского анализа по данному вопросу заключается в том, чтобы вскрыть истинный характер древней символики и показать, как она может работать в качестве методологии спортивной деятельности. Здесь неоценимую роль могут оказать философия даосизма и чань (дзэн) – буддизма, которые даже в большей степени, чем пифагорейская философия, сумели донести до нашего времени магию числа и геометрической фигуры.

Не менее значимым для современного спорта оказывается философский анализ истории физического воспитания и спорта, языковых выражений, фокусирующих древний объем и содержание данных понятий. В этом случае, очевидно, мы не обойдемся без философской герменевтики. Установление истинного историко-культурного контекста помогает разобраться с изначально заложенным в «природу» феноменов «физическая культура» и «спорт» содержанием. В свою очередь полученный результат позволяет обойтись без нескончаемого схоластического спора о наиболее адекватном определении этих базовых для спортивной науки понятий, позволяет прояснить, наконец, существенные моменты спортивной психофизиологии.

Таковы в общих чертах требующие конструктивного философского анализа и частично уже нами рассмотренные проблемы философской антропологии спорта.

Теперь перейдем к онтологическим аспектам. Сложившаяся за много веков организация спортивной деятельности вполне представима как онтологический объект, как некий относительно объективно существующий процесс. Бытие спорта системно определено. Это реальная совокупность взаимосвязанных частей, элементов, регламентированных действующими правилами. Своё бытие – существование соответственно имеет каждый из видовых процессов спортивной деятельности, в частности спортивный единоборческий поединок.

Четкое представление об онтологической системе единоборческого поединка позволяет последовательно и методолого-методически грамотно работать над постановкой и улучшением системы дыхания, общей и специальной физической подготовки, опорно-двигательного аппарата, смещений, технико-тактических характеристик, линий, ключевых моментов.

Онтология единоборства разрабатывалась в основном даосизмом и чань (дзэн) – буддизмом, поэтому философский анализ бытия единоборств требует учета прежде всего этих философских конструкций. Кстати, следует заметить, что бытие единоборств, а также в той или иной степени производных от них игровых, атлетических, гимнастических дисциплин в области физического воспитания существенно отличается от спортивного бытия этих же дисциплин. Адаптация к спорту, врастание в спорт, например, боевых искусств представляет собой сложный, многофазный процесс спортивной эволюции, знаменующийся значительными экономическими, социальными, политическим изменениями.

Исследование социально-философских аспектов физической культуры и спорта – это чрезвычайно широкий спектр проблематики, всё более настоятельно требующий своего незамедлительного разрешения. Причём философское решение проблемы часто указывает на единственно верное практическое урегулирование отражаемой проблемной ситуации. В качестве примеров отметим гипотетическую проблему связи единоборств с криминалитетом и проблему изменения личностных ценностных установок и ориентаций в отечественной сфере физкультуры и спорта за последние два десятилетия. Практический смысл философского рассмотрения указанных проблем очевиден.

Второй (средний) уровень философской рефлексии, то есть уровень философских оснований знания о физкультурно-спортивном процессе включает гносеологические и методологические аспекты. Собственно говоря, при практической ориентации философствования эти аспекты выступают в единстве.

Один из наиболее важных гносеолого-методологических вопросов, имеющих прямой выход на теорию и методику тренерской работы – это вопрос соотношения сознания и нейрофизиологической программы как уровней отражения учебно-тренировочного и соревновательного процессов. В данном случае вполне к месту вновь вспомнить о западной и восточной философской традиции. Дело в том, что, несмотря на обилие неклассических философских моделей (типа психоанализа, позитивизма, иррационализма, экзистенциализма), западная философия так и не удосужилась удовлетворительно, с точки зрения современной спортивной науки и практики, разрешить проблему диалектического соотношения сознательного и бессознательного. У западных философов, как правило, доминирует либо одно, либо другое. Опора на реальную спортивную деятельность показывает перспективность и результативность использования восточной философской традиции, в которой разработаны основы сбалансированной методики (вернее, как минимум, трех типовых методик) взаимоперехода сознательного и бессознательного.

Отдельного, комплексного философского исследования заслуживает спортивная наука. Философия спортивной науки может эффективно влиять на процесс становления научного знания о спорте на теоретическом, парадигмальном и программном уровнях. Только в этом случае можно правильно интерпретировать проблему демаркации (разделения и противопоставления) философии и науки, эмпирического и теоретического, философии и социологии. А без такой философской интерпретации задачу системной организации комплексного научно-спортивного знания в обозримом будущем решить не представляется возможным.

Таким образом, философию спорта можно разрабатывать как метафизическую (в обоих смыслах этого термина) дисциплину, ориентированную на собственную, как правило, не имеющую практического выхода и значения философскую проблематику. Этот путь для мировой истории философии оказывается более привычным. И существующая на сегодняшний день философия спорта в данном случае также не отличается оригинальностью.

Но есть и другой путь. Это вариант становления философии спорта как философских оснований физкультурно-спортивного процесса и спортивной науки. Причём, указанный вариант развития далек (хотя и не настолько, как представляется сторонником прагматизма) от чисто позитивистской, не чужд постпозитивистской, экзистенциалистской, прагматистской, прочим теоретико-методологическим концепциям. Главное, чтобы все используемые философские концепции имели научный характер.

Фактически философия спорта создавалась и продолжает создаваться в настоящий момент сразу несколькими направлениями философской мысли. Данное обстоятельство является источником силы и в то же самое время слабости этой дисциплины, выступает её преимуществом и недостатком одновременно. Такая двойственность, определенная условиями конкретно-исторического происхождения и этапного становления философии спорта, накладывает отпечаток на функциональные принципы её дальнейшего существования и совершенствования; она автоматически исключает метафизичность и требует диалектической формулировки каждого из нижеследующих принципов.

Чтобы увидеть общую, но пока ещё гипотетическую, воображаемую картину, чтобы иметь возможность мысленно сопоставить основные функциональные принципы, зафиксировать однокоренной, разворачивающий их в некую систему характер, предлагается начать обзорный анализ с простого перечисления. Итак, перед нами выстраивается следующий ряд функциональных принципов философии спорта:

– принцип обязательной практической (причём, не в конечном счете, не через массу опосредующих этапов, не косвенной, а прямой и вполне обозримой) ориентации на конкретно-исторический спортивный процесс. Иными словами, это принцип приоритета реального над виртуальным, действительного над возможным, воображаемым, конкретного над абстрактным;

– при всей известной теоретической необходимости введения идеальных и абстрактных объектов в практике философско-исследовательской работы должен неукоснительно соблюдаться принцип строгого контроля, а возможно и обоснованного запрета на введение избыточных абстрактных и идеальных сущностей. Иными словами, должно быть разумное ограничение на введение понятий, не обусловленных существующей практикой физкультурно-спортивной деятельности и складывающихся вокруг нее социальных (в широком смысле) отношений;

– при учете возможной взаимосвязи и взаимопорождения объективных и субъективных факторов в реальной спортивной практике должен действовать принцип безусловного признания определяющего влияния материальных, производственно-экономических и социально-политических детерминант, а также связанных с ними социальных законов и закономерностей изменения физкультурно-спортивной сферы;

– принцип единства научного и вненаучного философского исследования надо понимать так, что учет и признание сознательно-бессознательной, психически-нейрофизиологической, вербально-невербальной двойственности физкультурно-спортивной деятельности выводит её философский анализ за рамки традиционной науки в область искусства и религии. Следовательно, в фокус зрения неизбежно попадают не только рационально-логические, причинно-следственные связи, но и образно-ассоциативные сложные чувственные представления со свойственным им интуитивным видением и познанием;

– принцип единства гетерогенного философского анализа означает, что признание множественности возможных направлений философского исследования сферы спорта является относительным. В конечном счете надо стремиться к философской интерпретации, удовлетворяющей требованиям научности и объективности.

Не желая повторяться и употреблять уже неоднократно приводимые аргументы, снабдим перечисленные принципы минимальным, но необходимым, а потому вполне уместным здесь комментарием.

Что касается всех указанных принципов в целом, то они отражают на другом, более высоком теоретическом уровне те шесть основных принципов функционирования социально-педагогической системы спортивной (в частности единоборческой) деятельности, о которых упоминалось в более ранних исследованиях [см.: Передельский А. А., 2008; с. 4–20]. Эта связь далеко неслучайна. Как бы высоко не воспаряла философия в своих абстрактных рассуждениях, философии спорта как метанаучной дисциплине ни в коем случае нельзя следовать только своей собственной логике и традиции. Она обязана на уровне философского анализа отражать, во-первых, сам онтологический, реально существующий спортивный процесс, во-вторых, его обще– и частно-научное описание, обобщение, гипотетико-дедуктивное моделирование. В противном случае, философия не сможет выполнять по отношению к спорту ни мировоззренческой, ни методологической функции. По крайней мере, она не сможет этого делать обоснованно и на законном основании. Здесь речь идет, разумеется, не о юридической законности, а о всеобщих, необходимых, существенных связях и отношениях, которые в науке принято называть законами.

Однако в имеющемся уже довольно солидном «багаже» философии спорта хорошо известны явные и завуалированные попытки уйти от четкой ориентации на практику конкретно-исторического спортивного процесса и его научного обеспечения. Даже более того, философия прагматизма, экзистенциализма, постмодернизма, несмотря на декларации о своем эпистемологическом и эвристическом потенциале, на деле навязывает спорту собственные установки, ценности, идеалы. Что можно сказать о претензиях на руководство процессом, в котором мало что понимаешь? Разумеется, ничего хорошего. Отсюда и формулировка первого функционального принципа и общий настрой, смысл всех остальных.

Объясняя возникновение второго функционального принципа, можно сослаться на фактическое введение целого ряда философских понятий, совершенно чуждых как непосредственному агенту спортивного процесса, так и включенному в указанный процесс наблюдателю или добросовестному экспериментатору. Зато эти понятия даны совершенно в духе экзистенциальной эстетизации, гуманистической «паганизации», психоаналитической сексуализации, прагматистской переориентации современного спорта. Они не столько проясняют, сколько, наоборот, затуманивают понимание сущности спорта, его моделей, эволюционных форм и этапов, размывая объем и содержание самого термина «спорт».

Одной из главных целей подобного антинаучного подхода выступает идеологическое оформление интересов власти и большого бизнеса, выполнение их социального заказа. В этом заключается суть одного из наиболее фундаментальных пониманий термина «инновационность», в котором пересекается, как ни странно это звучит, традиция гуманизации образования и традиция обоснования необходимости перехода к рыночной экономике. И это не говоря уже о четко прослеживающейся традиции западной философии и социологии, пытающихся (и, к сожалению, небезуспешно) гипертрофировать роль и социальное значение знания, научных и религиозных идей в становлении современной цивилизации.

При возобладании такой философской позиции действительная роль материальных производственно-экономических и социально-политических факторов стыдливо замалчивается, их научная оценка объявляется чуждой истинной философии, а их объективное, закономерное, а потому неизбежное проявление прячется за сложной субъективной интерпретацией или за туманной ссылкой на некие «социальные контексты». Тем самым обеспечиваются идеальные условия для властьимущего произвола и неограниченного волюнтаризма в использовании этих самых якобы «вторичных факторов» в личных корыстных целях надидеологического меньшинства (в ницшеанском понимании этой позиции). Появление нашего третьего по счету функционального принципа выступает попыткой нейтрализации данного негативного, но очень влиятельного и устойчивого вектора, направленного на идеологизацию (или, как сегодня модно говорить, на обеспечение инновационности) философской науки и образования, которое декларативно должно основываться на науке.

Уход от научной объективности и акцента на ведущую роль материальных факторов есть очевидный, но не единственный факт идеологизации философии спорта. Если учесть, что сама наука в её традиционном (классическом и неклассическом) понимании выступает конкретно-историческим, социально и политически обусловленным типом мировоззрения, то становится совершенно ясно, что философия спорта неизбежно столкнется с метафизическим ограничением совершенствования философской рефлексии в данной области. Соответственно, философия спорта рано или поздно встанет перед необходимостью сбросить с себя «оковы» традиционной науки и шагнуть за её пределы, в область традиционного господства религии и искусства, расширяя и модернизируя тем самым само понятие науки.

К подобному выводу пришли Огюст Конт и Герберт Спенсер. Это прекрасно (судя по их работам) понимали постпозитивисты. Это понимают (судя по их декларациям) постмодернисты. Наконец, к такому пониманию подошли всемирно известные духовные наставники теперь уже традиционных моделей современного спорта (имеется в виду олимпийский спорт), например Пьер де Кубертен.

Четвертый функциональный принцип философии спорта также основывается на понимании того, что, отражая и изучая гетерогенную, сложносоставную природу спорта, философия просто не может ограничивать себя чисто научным инструментарием. Она должна использовать знания и возможности, предоставляемые другими, на сегодняшний день вненаучными частями единых исследовательских социокультурных программ при условии, что она не собьется с пути научно-философского анализа, не попадет в рабскую зависимость от присущих религии и искусству методов и средств.

Это принципиально важное условие, позволяющее философии спорта не выродиться в метафизику, сохранить качество фундаментальных основ потенциально и актуально научного мировоззрения, задавая последнему адекватный методологический заряд. Как раз этого условия в большинстве случаев не выполняют альтернативные философские школы, претендующие на роль разработчиков, творцов философии спорта. Хотя многие из них, вероятно, способны на это и крайне интересны при просеивании их теорий и концепций на предмет выделения научно-философского ядра. Естественно, при этом просеивании должны обоснованно отбрасываться: религиозная вера в могущество сверхъестественного, мифотворчество, чувственные и субъективные установки, превращаемые в онтологические факторы космического масштаба, простая околофилософская болтовня.

Насколько полно в современной философии спорта представлены и реализуются изложенные выше философско-метанаучные принципы? На поставленный вопрос можно ответить: «По-разному». Например, анализируя творчество наиболее выдающихся, так сказать, знаковых современных философов спорта. Такой «знаковой» фигурой по общему признанию является Ганс Ленк.

Ганс Ленк – один из руководителей и лидеров философской науки и международной общественности, занятых исследованием философских аспектов спорта. Этот известный на весь мир западно-германский философ и социолог в прошлом сам был олимпийским чемпионом по академической гребле, сумевшим в своих работах обобщить и систематизировать немалый опыт спортсмена и тренера спорта высших достижений.

В силу личной включенности в спортивный процесс Ленк как ученый сумел создать достаточно полную и завершенную авторскую философскую концепцию спорта. С одной стороны, эта концепция выглядит равнодействующей, разумно уравновешивающей крайние позиции, часто встречающиеся у полемизирующих коллег Ленка по многим вопросам философской антропологии, гносеологии, социальной философии спорта. С другой стороны, в творчестве Ленка как типичного представителя западной философско-метанаучной (учитывая социологические взгляды Ленка) традиции воплотились многие из её сильных и слабых сторон.

Таким образом, работы Г. Ленка представляют для нас особый интерес по целому ряду важных причин, в частности в связи с их философской фундаментальностью и одновременно репрезентативностью по отношению к проблемам спортивной деятельности, управления в спорте и спортом, природы, социального контекста и перспектив развития спорта.

Проявляя завидную философскую эрудицию, Ленк выступает против так называемых неомарксистов и «новой социальной критики» соревновательного спорта. Речь идет о спорте высших достижений, где спортсмен выставляется многими критиками в качестве «послушного орудия манипуляции», благодаря органам и структурам социального управления «находящегося в состоянии отчуждения». В работе «Отчуждение, манипуляция и личность спортсмена» Ленк, в частности, приводит пример высказываний исследователей спорта из Гамбурга, утверждающих, что:

– «спорт взял на себя функцию защиты тезиса о жизнеспособности капиталистического общества и его идеологии»;

– «соревнующийся спортсмен – это результат продолжительной коррупции и манипуляции»;

– «в условиях отсутствия свободы выбора готовность обреченных на отчужденный труд спортсменов «в течение длительного периода вести интенсивные тренировки» есть свойство «чересчур некритически мыслящих личностей» [см.: Ленк Г., 1973; с. 8].

Ленк указывает на многозначность термина «отчуждение» и называет, по его мнению, наиболее взвешенное и распространенное определение отчуждения как «означающего, что желаемой целостности явления не существует, и поэтому то, что должно быть единым, распадается на части». Одновременно Ленк анализирует пять типов отчуждения рабочего в условиях капиталистического производства, описанных в своё время К. Марксом. Перебирая один за другим указанные Марксом типы отчуждения рабочего, философ предлагает ответить на вопрос: «Является ли спорт для спортсмена отчужденной деятельностью, и отчуждается ли при этом сам спортсмен?» [см.: Ленк Г., 1973].

Отвечая на поставленный вопрос, Ленк тщательно избегает рассуждений об институциональном, государственно– и капиталистически-регулируемом социально-производственном оформлении спорта, сводя дискуссию к оценке степени отчуждения в самосознании спортсменов, в восприятии ими своей спортивной деятельности. Он отмечает, что:

– спортсмены не воспринимают свою деятельность и её результаты как «какую-то чуждую им силу, господствующую над ними»;

– деградация «сущности человека» для спортсменов не характерна, поскольку спортивную деятельность нельзя рассматривать лишь как средство простого поддержания физического существования индивида;

– в спорте нет «отчуждения человека от человека», так как нет господства собственника средств производства, «аналогичных заводскому оборудованию, принадлежавшему предпринимателю, от которых бы зависел спортсмен или которые бы господствовали над ним»;

– для спорта не характерно «самоотчуждение» спортсмена, т. е. самоотчуждение уже не как экономическое, а как социально-психологическое явление, поскольку спортивная деятельность не противоречит подлинным желаниям, интересам, бытию личности спортсмена, не становится ему в тягость, не рассматривается им в качестве бремени;

– наконец, положения Маркса об отчужденном труде вообще не применимы к спорту уже в силу того, что спорт есть не только разновидность трудовой, но и разновидность игровой деятельности [см. там же].

На основе приведенных доводов философ приходит к выводу об отсутствии отчуждения в спорте. Он утверждает, что спорт как вид деятельности, как правило, выбирается спортсменом сознательно и свободно; воспринимается спортсменом в качестве деятельности, доставляющей удовольствие и вызывающей неудержимое влечение; что «спортсмен предельно отождествляет себя с достигнутыми им в соответствии со своими интересами и желаниями спортивными результатами и усилиями, приложенными к их достижению» [см. там же].

Точно так же Ленк расправляется с гипотезой о существовании манипулирования спортсменами и тренерами, т. е. с гипотезой о манипулятивном управлении индивидами в спорте. Под манипулированием индивидами понимается управление «такими средствами, которых они не замечают, для осуществления целей, которые не являются их целями, но которые должны быть им представлены как их цели». Однако в этом случае Ленк не дает однозначного ответа.

По крайней мере, не дает до тех пор, пока не вводит необходимое различение «оправданных» и «неоправданных», «допустимых» и «недопустимых» манипуляций. В итоге, дискуссия переносится с рассмотрения целого спектра вызывающих справедливую критику и объективно существующих в спорте манипулятивных механизмов и процедур в сторону обсуждения «нормативно-философской» и даже «морально-философской» их основы. Тем самым Ленк призывает акцентировать внимание прежде всего на воспитательном содержании руководящих спортсменами норм и идей, косвенно признавая наличие манипулятивного управления индивидами в спорте. Управления, якобы основанного на неверных образцах и идеалах, как-то: «отеческой» авторитарности, «чрезмерной» бюрократичности, финансового и политического давления и зависимости, давления со стороны общественного мнения (прессы, рекламы), приспособления к господствующей социально-политической системе и т. д. [см. там же].

Уже в цитируемой выше работе Ленка можно наблюдать основы его авторской концепции новой философской антропологии спорта. В этом смысле, по нашему мнению, ключевым моментом здесь может рассматриваться полемика Ленка с Гебауэром и Гоффманом, считающими, что реальное физическое действие может получить общественное признание и социальный статус только как общественно-значимое презентационное действие. Оппоненты Ленка настаивают на том, что личность спортсмена не может формироваться независимо или вопреки своему социальному окружению. В существующем социальном окружении, добавляют они, слишком молодые, некритически настроенные и интеллектуально слабо развитые спортсмены высшей квалификации не обладают способностью к самовыражению. Поэтому такие спортсмены даже свои реальные спортивные достижения не могут использовать для формирования собственной саморазвивающейся индивидуальности, оставаясь агентами чисто физического действия. В итоге, для них все потенциально разнообразные возможности самовыражения сокращаются до одного единственного стремления «просто побить рекорд» [см. там же].

Тем не менее Гоффман делает вывод о возможности эмансипировать спортсмена высшей квалификации, не отделяя эту эмансипацию от спортивной соревновательной деятельности. Ленк поддерживает указанный вывод и предлагает свою «модель самоформирующегося, интеллектуально-развитого спортсмена», которая могла бы послужить руководящим принципом дальнейшего широкого социально-спортивного конструирования. Он разворачивает целую программу «воспитания и образования спортсмена с целью доведения его до уровня критического мышления, дискутирования и способности к самостоятельным независимым суждениям» [см. там же].

Реализация данной программы, по мнению Ленка, способна служить фактором, ограничивающим некоторые формы манипулирования спортсменом (таким образом, можно отметить ещё одно косвенное признание объективного наличия манипулятивного управления в современном спорте. – А.П.).

Выполнение задачи по реализации указанной воспитательно-образовательной программы, по убеждению Ленка, немыслимо вне социально-философского исследования проблем спорта, «особенно связанных с вопросами об отчуждении и самоформировании спортсмена» [см. там же].

Интересно, согласно логике Ленка, что только после формулировки и принятия на вооружение даже не самой программы, а связанных с ней философских «выводов», «окажется реальным исследовать возможности формирования «эмансипированной» личности спортсмена, заложенные в спортивном выступлении и стремлении к спортивным достижениям» [см. там же].

Ленк призывает «в каждом случае находить более человечный, а не бюрократический подход», не забывать, что «непосредственная радость» «имеет право занять своё место» «даже в спорте высших достижений». Мы уже сбились со счета, чтобы сказать точно, в который раз Ленк косвенно, но предельно ясно, вопреки своим собственным первоначальным декларациям и выводам, признаёт, что и отчуждение и манипулирование в спорте имеют существенное укоренение и значение. Также философ признаёт, что, в силу якобы неверного воспитания, сам некритически мыслящий спортсмен эффективно бороться с этими негативными явлениями ещё не может. Но так как указанная борьба переносится Ленком в сферу образования и воспитания, то и проистекать, по логике изложения, она должна не онтологически, в социальной практике, а психологически, внутри сознания спортсмена, под влиянием его приобщения к новой системе философских принципов и пропагандируемых мифологических образцов.

Возможно, покажется, что последний вывод не совсем правомерен на основе анализа лишь одной работы Ленка. Может показаться, что ему несвойственно с либеральных позиций заниматься философским морализаторством, тщательно избегая вопроса о практическом изменении социально-экономических устоев современного технократического общества и развивающегося в его недрах бюрократического управления спортом.

В работе «Спорт как современный миф» Г. Ленк осуждает своих оппонентов за узость, неполноту, тенденциозность идеологического и религиозно-компенсаторного истолкования мифов, в частности, античной агонистики и спорта. Он называет интерпретацию мифов как «идеологической системы положений веры для когнитивного оправдания предложений опыта или нормативных убеждений» односторонней. Иными словами, признавая значимость мифологии, религии, политики и для сферы спорта, Ленк старается избежать явной оценки мифологии как системного мировоззрения, формируемого и тиражируемого в идеологических и религиозно-политических целях. Вместо этого Ленк предлагает понимать миф «как модель ориентации, конституирования и истолкования для нормативных проектов и оценок», превращающую мифы в аллегории, в типизированные и чувственно доступные нормативные образцы реальности, но оформленные и преподнесенные в символической форме [см.: Ленк Г., 1997].

Свои и чужие подходы к истолкованию мифов Ленк предлагает привести к общему знаменателю, «а именно, к той или иной основополагающей зависимости истолкования от (специфики – А.П.) понимания действительности во всех областях жизни» [см. там же]. Вот и причина, по которой Ленк стремится выделить свой подход и формально дистанцироваться от политико-идеологической и религиозной иллюзорно-компенсаторной функции мифов. Он предлагает заново мифологизировать и истолковать современный спорт именно так, как сам понимает даже не реальную, а идеальную сущность профессионального спорта, т. е. как потенциально наиболее благоприятную сферу формирования идеальных образцов, героических ролей, идеальных героев современности, вызывающих всеобщее «очарование», поклонение, стремление к подражанию. Эти типические героические образцы, по мысли Ленка, должны символически отражать общие социальные процессы и существовать относительно обособленно от мира повседневной реальности (к которому, естественно, можно причислить политику и бизнес – А.П.). Вместе с тем новая (или хорошо забытая старая) мифология спорта обязана, по Ленку, отличаться и от привычных абстрактных идеально-типических образцов действия, широко распространенных в современном спорте благодаря усилиям технократической идеологии или идеологии «достижения успеха» (здесь просматривается явный выпад европейца против традиционного американского прагматизма – А.П.). Ленк не абсолютизирует, но и не исключает, в том числе, и героически-божественные роли, образцы, поскольку «атлет высшего уровня склонен к тому, чтобы ориентировать свои действия на реакцию публики», исходя из «ожиданий поклонения ему как идолу». Истинными образцами новой мифологии спорта Ленк называет «спортивные достижения, институциализированные и оцененные внутри собственных (очевидно, спортивных – А.П.) культурных рамок», которые «представляют собой особенно притягательное средство для демонстративной индивидуализации, саморазвития и самоутверждения молодого поколения» [см.: там же].

Ленк полагает, что разработка именно такой, «мифологической» модели спорта является «весьма важной для философии спорта» задачей, задачей конституирования образа идеальной мифической фигуры современного спортсмена. Только как идеальная мифическая фигура спортсмен, по убеждению Ленка, способен противостоять манипуляциям и отчуждению, точнее, отчуждению своего внутреннего мироощущения и целеполагания «от целостной европейской культурной традиции». Получается, что спортсмен свободен лишь в идеальном, мифологически детерминированном случае. При этом признается, что «идеальному типу не часто соответствует фактическая действительность». Однако Ленк убежден, что вышеозначенный мифологический «первообраз способен оборонить от всяческих поползновений: как от поползновений некритически предпринятой технократически-бюрократической манипуляции, так и от обессмысливающей «демифологизации» [см.: там же].

Мы теряемся в догадках. Неужели достаточно сделать спортсмена в глазах общественности и в своих собственных глазах идеальным героем с элементами обожествления, чтобы избавить его от реального отчуждения и от реальных манипуляций со стороны бюрократического управления?

Не забыть бы добавить, что спортивные мифы, по мнению Ленка, должны оставаться столь же общезначимыми и массово тиражируемыми, но не религиозными, а секуляризированными, чтобы продолжать оставаться при этом социально действенным фактором [см.: там же]. Однако не стоит считать Ленка ярым противником религии. Просто он хорошо понимает, что «секуляризация и независимость особых мифов и религий явились предпосылками для их адаптации ко многим культурам, а значит, и их всемирного эффекта». Собственно говоря, того самого эффекта, к которому стремится сам Ленк, моделируя новую спортивную мифологию [см.: Ленк Г., 1982].

По мнению философа, Олимпийские игры в указанном смысле выполняют как раз требуемую «положительную и особую роль», «имеют силу великого идеала», не выполняя при этом (по крайней мере, эффективно не выполняя) реальных социокультурных и политических функций, миссий, которые им обычно приписывают. Например, речь может идти о невыполнении миротворческой миссии. Символическая роль спортивных мифов применительно к соревнованиям раскрывается Ленком по аналогии с драматической ролью участника простейшего противоборства [см.: там же].

Содержательной стороной спортивных и олимпийских мифов выступает современная демонстрация «Геркулесовского» мифа об исключительно культурном достижении», мифа о предельном или сверхпреодолении, о стремлении добиться цели, невзирая ни на какие трудности». Предполагается, что на данной основе спортсмен «формирует личностное самоуважение», так как знает о своем полном самопожертвовании во имя победы [см.: там же].

Итак, с одной стороны, спорт «может и должен быть истинным средством творческой деятельности человека». Аргументируется это следующим образом:

– «сама культура была бы невозможна без творческих достижений»;

– культурное существо, следовательно, это «достигающее существо»;

– исключительные же достижения лежат в области спорта [см.: там же].

С другой стороны, Ленк даже не находит нужным подробно останавливаться на доказательстве тезиса о традиционной связи философии и гимнастики (или спорта, как мы называем это явление сегодня). В качестве аргументации ему кажется достаточным обратиться к биографии и некоторым высказываниям таких философов и одновременно олимпиоников, как Пифагор и Платон. Между тем, Ленк демонстрирует убеждение в исключительной (хотя и потенциальной) возможности философской антропологии «развить многофакторную теорию или интерпретационную модель» человека как активного, творческого, достигающего существа. Мы уже знаем, что эта модель мифологична, а значит, здесь пропагандируется философско-антропологический механизм нового спортивного мифотворчества. Собственно говоря, именно в этом Ганс Ленк видит первостепенную задачу современной философии спорта [см.: там же].

<<< Назад
Вперед >>>
Похожие страницы

Генерация: 0.709. Запросов К БД/Cache: 0 / 0
Вверх Вниз